|
|
Пишет Поток сознания (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} leon_orr)@ 2012-08-26 06:27:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН. История артиста. Пётр Лещенко. Продолжение 3
Фаина БЛАГОДАРОВА
Отрывок из книги «...Ни Эллина, ни Иудея...»
Мы шли, разглядывая афиши и вывески, написанные на немецком языке. Так мы блуждали до вечера, пока не увидели в одном из окон людей, одетых в русские рубашки. Когда мы открыли дверь этого заведения, то услышали русскую музыку. Мы решили войти. В дверях нас встретил швейцар и спросил что-то по-румынски. Мы ответили ему по-немецки, что хотели бы поужинать и послушать русскую музыку. Уловив в нашем немецком легкий русский акцент, он заговорил с нами по-русски, объявив, что мы находимся в русском ресторане, хозяин которого знаменитый русский певец Петр Лещенко.
Дальше все было, как в сказке. Мы сели за столик, и нас сразу же обслужили, накормив очень вкусным ужином. После этого дядя Леня попросил официанта представить его хозяину. Так мы познакомились с замечательным человеком, прекрасным певцом и танцором Петром Лещенко. Дядя Леня сказал ему, что он скрипач, и тут же хозяин принес ему скрипку и попросил сыграть. В общем с этого вечера дядя Леня начал работать у Лещенко. Мы рассказали ему, что мы евреи, что боимся быть узнанными. Тогда Лещенко посадил дядю Леню в глубине сцены, чтобы он не был на виду у публики.
Мы снимали небольшую комнатку недалеко от ресторана, и нашу жизнь можно было бы назвать вполне сносной, учитывая страшное военное время. Но нам не давали покоя судьба Софы с семьей и, главное, ты. Писать Вальтеру в Киев мы боялись. Так мы и жили до конца войны.
Когда в Бухарест вошли советские войска, Лещенко был арестован, и ресторан его закрылся. Эта трагедия требует отдельного рассказа. Его арест обернулся горем для всех, кто его знал. Это был человек фантастической доброты, огромного таланта, не только певческого, но таланта очаровывать людей. Он щедро раздавал людям все, что у него было, оставаясь порой сам без копейки денег. Ему можно было доверить любую тайну и не волноваться, что он предаст. Его арест был вопиющей несправедливостью, потому что он, даже будучи эмигрантом, все равно оставался истинно русским человеком, любившим Россию до самозабвения.
_____________________
Владимир Бодиско. Из воспоминаний
ВЫ ВСПОМИНАЙТЕ ЦЫГАНА ПЕТЮ. Встреча с Петром Лещенко
( Из журнала "Кадетская перекличка" № 31, http://xxl3.ru/kadeti/leshenko.htm
Ранней осенью 1943 года группа чинов Русского Корпуса4, возглавляемая капитаном Б. А. Залесским, была командирована из Белграда в Румынию для организации записи добровольцев. В состав группы входили Л. С. Думбадзе, Р. Н. Ротинов, Ф. И. Гопуренко, А. А. Бертельс-Меньшой, Г. Н. Сперанский, А. Н. Гонтарев и пишущий эти строки...
После обнищавшего и голодного Белграда, Бухарест поразил нас чистотой, порядком и обилием. Помню, что в первый же выход в город, и попав случайно на базар, купил я у какой-то торговки четверть кило свежайшего творога, столько же сметаны, перемешал, обсыпал сахаром и ничтоже сумняшеся, слопал все тут же на улице.
Работать нам предстояло в провинции, но в организации что-то не ладилось и первые несколько дней мы все провели в Бухаресте. Эти дни нам очень скрасили дружелюбие и радушие одного милого русского супружества, чью фамилию назвать не решаюсь, в эфимерной надежде на то, что удалось им пройти невредимо румынскую катавасию и дожить до сего дня. Супруг был офицером русской армии, сражался за Белую Идею, а потом осел в Румынии, будучи уроженцем Бессарабии. Жили они в небольшой, но очень благоустроенной квартире, чьи двери широко открыли для всех нас. Там и провели мы большинство вечеров в спокойной беседе, слушая игру на рояле хозяйки или песенки Вертинского в исполнении Бориса Залесского.
Чувствуя приятный долг, хоть как-то отблагодарить хозяев за их гостеприимство, обратились мы к ним с просьбой предоставить нам свою квартиру для устройства "солдатского" ужина, где главными блюдами будут борщ, мясо из него извлеченное, и гречневая каша. А главным напитком - "алкохолуй монополуи", т. е. попросту водка. Согласие было получено незамедлительно, а в день самого ужина, утром, хозяин спросил нас, не будем ли иметь что-либо против приглашения на этот вечер Петра Лещенко с его неизменной гитарой. Понятно, что все мы были больше чем "за".
С полной уверенностью могу сказать что после Вертинского, Лещенко был самым популярным эстрадным певцом русской эмиграции. Конкурировать с ним мог бы только "баян русской песни" Юрий Морфесси, но в то время голос его звучал уже плохо и спасала его лишь былая слава да умение "подать" исполняемую вещь. Лещенко же был в расцвете своего таланта, много пел в разных странах, записывал свое пение на пластинках, т. ч. вся русская эмиграция знала и любила этого певца.
Откровенно говоря, при первой встрече я был разочарован. В моем представлении должен был он быть красавцем мужчиной, высокого роста, широким в плечах, этаким Алешей Поповичем, что ли. А вошел в комнату небольшой, коренастый человек, с чисто русским круглым, немножко скуластым лицом, одетый в форму румынского лейтенанта. В моих воспоминаниях Петя Лещенко лицом напоминает портрет Лжедимитрия, помещенный в учебнике Платонова. Было ему тогда лет около сорока и производил он впечатление сильно усталого и чем-то озабоченного человека.
Сначала все дружно навалились на незатейливый, но очень вкусный ужин, а потом пошли разговоры, особенно искренние в силу общности взглядов на прошлое и настоящее, общего пессимизма в отношении будущего, т. к. немцы уже катились из Предкавказья и Кубани и, если не ошибаюсь, Ростов был уже в руках красных.
Лещенко много говорил о себе. Увы, прошедшие годы почти все сгладили в памяти. Знать бы, что придется защищать его имя, расспросил бы я и больше, и детальнее. Напишу только о том, что помню уверенно.
Юношей Лещенко воевал на стороне белых и эвакуировался вместе с остатками армии. Уже тогда он пел под гитару и пользовался успехом у своих соратников. Пел он что-то и на пароходе. После одного из очередных импровизированных концертов, к нему подошел старый цыган, похвалил, указал на многие недостатки и предложил научить его настоящему цыганскому пению. Уроки начались на пароходе и продолжались в лагере на острове Лемносе. По словам цыгана, гитара при исполнении песен имеет то же значение, что и голос. Прежде чем начинать петь, нужно научиться безупречно играть на гитаре. И долгое время Лещенко только мурлыкал мотивы песен, посвятив все свое внимание акомпанименту, под руководством своего учителя, настоящего виртуоза. Затем пришло время и для пения и тут цыган сумел передать талантливому ученику ту изюминку, без которой любая цыганская песня звучит как банальный романс.
Кончилось лагерное сидение, разлетелись белые воины по разным странам, куда-то уехал и цыган, а Петя Лещенко через Болгарию добрался до Румынии, где были у него какие-то бессарабские связи. Тут и началась его певческая карьера.
Румыния в период между двумя войнами была слабым отголоском былой России. В этой чисто земледельческой стране, где нефтяные промыслы сосредоточены в очень небольшом районе возле Плоэшти, господа помещики были доминирующим классом. Жили они широко, повеселиться любили, а музыка и пение, особенно цыганское, играли в их жизни большую роль. Да и вообще румыны исключительно музыкальны. Даже я помню как в военном Петрограде родители мои ходили слушать оркестр Гулеско, игравший в каком-то ресторане и настолько знаменитый, что Государь спросил как-то в шутливой форме: "Что такое Румыния, нация или профессия?"
Вероятно это отношение к Румынии, как к стране несерьезной, послужило одной из главных причин отказа их тогдашнему наследнику престола Каролю в руке Великой Княжны Ольги Николаевны. Ведь никто не знал, что этот брак позволил бы старшей дочери Государя сохранить жизнь и, возможно, сыграть большую роль в последующих событиях.
Кароль впоследствии оказался личностью весьма сомнительной. Бросил жену, сына и права на престол ради еврейки Лупеско. Потом, когда мальчика сына провозгласили королем, по смерти его деда Фердинанда, сверг сына и начал делить время между дворцом и квартирой Лупеско, пока не грянула война. А тогда укатил заграницу, чтобы кончить жизнь, полностью всеми забытый. Сын же Михай оставался на престоле даже при приходе к власти коммунистов, а потом выехал в Мадрид, позднее в Англию, где и стал деловым человеком, кажется по автомобильной части.
Но вернусь к главной теме моего повествования. Основой успеха Петра Лещенко в Румынии были безусловно цыганские романсы. Представителей "фараонова племени" там жило очень много и их влияние на музыкальные вкусы, включая фольклор, было огромно. Не даром лучшего румынского композитора Энеску так часто путают с Листом. Понятно что пение Лещенко, с настоящим цыганским жанром, было принято с восторгом. Да и русские песни и романсы звучали для румын чем-то родным, а уж для русских слушателей и подавно. Русских же в Бухарест наезжало много из Бессарабии, где проживали они не на положении беженцев, а владели своими поместьями, сеяли кукурузу для знаменитой мамалыги, разводили виноградники и жили, хоть и хуже чем прежде, но отнюдь не плохо.
Рос успех, росло и материальное благополучие. Начав петь в чужих ресторанах, сравнительно скоро открыл Лещенко свой собственный, где административную часть приняла на себя его жена. Вот тут у меня провал в памяти. Хорошо помню, что в Бухаресте выступала русская певица Алла Баянова, молодая, красивая с хорошим голосом. Знаю, что у них был роман и что они вместе приезжали на гастроли в Белград, где пели в одном из двух ресторанов по Дворской улице, "Мон Репо" или "Русской Семье - Лире". А вот женился ли Лещенко на Алле или на ком-то другом, утверждать не берусь.
В те годы Лещенко стал композитором, сочиняя, главным образом танго, что принесло еще больший успех. Много ездил, записывал свое пение на пластинки, стал настоящей знаменитостью. А потом начался спад. Постоянной аудитории он наскучил, появились новые стили по примеру Шевалье, Жозефины Бекер, Тино Росси, позднее Зары Леандер. Лещенко все еще собирал полные залы ресторанов, но уже чувствовал начало конца. К тому же произошел у него разрыв с женой, а с ним и потеря ресторана, отданного беспрекословно в ее руки. Снова пришлось петь на чужих эстрадах. Да и мировые события сказывались. Советы заняли Бессарабию, отрезав путь в Бухарест русским слушателям: Румыния переживала это событие, как национальную трагедию. Меньше стало посетителей, скромнее кутежи.
Лещенко был румынским подданным. При первой же мобилизации был он призван в армию, где числился запасным лейтенантом, а когда началась война, оказался в строю. Сначала обучал солдат и сам доучивался военному делу, потом наступал на Одессу, где румыны, вопреки общему мнению об их сомнительной доблести, вели себя блестяще, усеяв крестами с французского типа касками на них, подступы к черноморской красавице. Несомненно оскорбленное национальное чувство, возникшее при занятии советами Бессарабии, сыграло тут большую роль.
Ко дню нашей встречи, часть в которой служил Лещенко была расквартирована в Крыму, сам же он приехал в Бухарест в отпуск, через день должен был возвращаться. Отсюда подавленность, пессимизм, — ведь закрыть горлышко крымской бутылки для советской армии было лишь вопросом времени.
И все же в ночь нашего ужина он разошелся и нам удалось услышать почти весь его богатый репертуар. Началось с цыганщины, с ее "Двумя гитарами", "Эх, распашел", "Черными очами" и прочим. В "Прощаюсь ныне с вами я, цыгане" обычно поют "вы не жалейте меня, цыгане", Лещенко же заменил эту фразу своей: "вы вспоминайте цыгана Петю", что тогда прошло незамеченным, а теперь звучит почти пророчески.
Потом были старые романсы, его собственные танго, а еще позднее дошло время и до добровольческих песен, Дроздовских, Корниловских, казачьих. Слушали мы, как зачарованные и никто из нас не решился ему подпевать. А сам он пел без устали, без необходимости его об этом просить. Чувствовалось как отдыхал он душой в своей песне, слушателями которой были люди родные по общему прошлому, по идеям и целеустремленности. Прямо скажу - незабываемый вечер.
Расходились мы на рассвете. Я до сих пор помню его небольшую фигуру в желто-зеленой шинели и с румынской фуражкой, с огромным козырьком, на голове, удаляющуюся от нас в направлении центра города, с зачехленной гитарой подмышкой. Больше я его никогда не видел и ничего о нем не слышал.
В прошлом году, а может быть и раньше, начали появляться статьи о магнитофонных записях так называемых "бардов". По словам одного из авторов, все у них хорошо. Правда идеи сильно затушеваны, правда мелодии весьма примитивны, правда голоса оставляют желать много лучшего, но при советских условиях все это неизбежно, т. ч. "барды" делают большое дело и любят их в Советском Союзе самозабвенно.
Рассказав о "бардах", перешел автор статьи и к эмигрантским певцам. Начал с Вертинского и сразу понес невероятную чушь. Дескать Вертинский за право въезда в Советский Союз заплатил вагоном медикаментов для армии. Это Вертинский-то, который по словам прибывших из Шанхая, почти голодал последние годы. Что он вернулся добровольно, что Советы его хорошо приняли, что он там еще выступал с концертами и играл в кино - правда. Но заслужил он это своим добровольным возвращением, во-первых, и своим громким именем, во-вторых. Так же приняли Куприна, а позднее и его дочь Киру. А вот генерала Ткачева, последнего командира Белой авиации, по недомыслию оставшегося в Югославии, приняли совсем иначе. Заставили отсидеть десять лет в лагерях, а потом писать пасквили на свое прошлое. Впрочем и Вертинский в записи своих песен, сделанной уже там, заменил российскую скорбную землю, виденную из Степей Молдаванских, на "милую".
После Вертинского, добрался автор и до Лещенко, который по его мнению, за право приехать должен был заплатить по меньшей мере два вагона медикаментов. А в том что Лещенко вернулся, сомнений у автора нет. Кто-то де говорил ему, что слышал пение Лещенко в ресторане в Одессе, а кто-то другой тоже слышал его после войны, но не в Одессе, а в Бухаресте.
Прочитал я эти новости и почел себя обязанным сказать известную мне правду. Сделал я это в форме письма редактору, с просьбой поместить его в газете, где коротко и в очень корректной форме рассказал о нашей встрече с румынским лейтенантом Лещенко и об его отъезде в Крым, где и потерялся его след. Упомянул, что в живых есть еще три участника встречи, которые, я уверен, охотно подтвердят все мною сказанное, а кончил предположением, что этот талантливый певец погиб или там же в Крыму, или в каком-нибудь лагере Гулага.
Каково же было мое удивление, когда вместо письма, в газете появилась новая статья, теперь уже полностью посвященная Лещенко, и где был коротенький абзац: господин Бодиско из Венецуэлы пишет, что видел Лещенко в форме румынского лейтенанта, и, что он погиб в Крыму. А это явно противоречит тому, что рассказала дама, слышавшая его в Одессе или господин, знающий о том, что после войны он пел в Бухаресте. Потом в той же статье говорилось, что и жена Лещенко подтверждает его послевоенную карьеру, но источник этого сведения не упоминался.
Я не могу утверждать, что Лещенко погиб, ибо достоверно этого не знаю. Но я твердо убежден в том, что русский офицер, попавший в советский плен в форме противника, избежать лагеря не мог. А о том в каком состоянии люди выходили из лагерей мы знаем от наших друзей-кадет Николая Протопопова, Никиты Дурново. Бориса Ганусовского. Тут уже не до песен. Возможно и то, что в плену Лещенко скрыл свою русскую национальность, выдал себя за румына и был выпущен в "братскую" Румынию. Но как мог бы он после этого выступать под своим именем в Бухаресте и тем более в Одессе?
Не буду обвинять тех, кто, по их словам, там его слышал, в искажении истины. Вероятно они просто что-то путают. Ведь с тех пор прошло больше тридцати лет. К тому же теперь появился и новый Лещенко, кажется Лев.
Возвращаясь к Лещенко и его судьбе, хотелось бы мне спросить, какая это супруга сообщила что-то о его послевоенных выступлениях, та самая, разведенная, или новая, на которой он женился позже? Где она эта супруга? Кто ее видел, кому она это рассказала?
Да и вообще, почему господин Бодиско из Венецуэлы, подписавший свое письмо, ставится под сомнение, а анонимные слушатели из Бухареста и Одессы, как и полумифическая жена заслуживают полного доверия. Не в том ли дело, что Лещенко эмигрант, в прошлом боец Белой Армии, а такие артисты заслуживают лишь кривой улыбки, ибо были они хоть и талантливы, но продажны, начиная с Шаляпина, певшего на коленях "Боже царя храни", как вспомнил какой-то другой борзописец...
В одной из предыдущих статей я говорил о том, что полемизировать с современной прессой нам не следует. На первый взгляд, все здесь написанное идет вразрез с ранее сказанным. Но я не считаю эту заметку полемичной. Выйдет она в журнале с ограниченным числом подписчиков, в широкую публицистику не попадет, а в архивах и библиотеках, даст Бог, сохранится и тем послужит материалом для будущих беспристрастных историков русской эмиграции. Говорить же правду о нашем прошлом, в котором Петя Лещенко был отрадным явлением — необходимо.
____________________________-
5. Русский корпус, Русский охранный корпус, Русский корпус в Сербии ( нем. Russisches Schutzkorps Serbien, официально использовалось написание в русской дореформенной орфографии: Русскій Корпусъ, в частном разговоре «Корпус» или «Шуцкор») - сформированный из русских эмигрантов, воевавший против коммунистических партизан Тито в Югославии во время Второй мировой войны. Всего через службу в корпусе прошло около 17 тысяч человек ( Википедия)
Тарасенко И. Ф. Меня звали власовцем: Воспоминания, свидетельства, документы, факты / лит. запись В. М. Гридина. – Одесса ( http://www.sakharov-center.ru/asfcd/aut
«В то же время я узнал о таком пополнении нашего лагуправления: прибыла с этапом из Днепропетровска знаменитая в Одессе Вера Белоусова — соратница и жена Петра Константиновича Лещенко. Значит, этот "неподражаемый исполнитель", как значилось при румынах на его одесских афишах, тоже сел? О каких-то подробностях мне однажды рассказал Витя Ларин, которого я повстречал во время одного посещения с конвоем КВЧ в Вижае — там, где, оказывается, выступает теперь и Верочка — почти такая же красивая, как была в ресторане "Северный", и даже с тем же аккордеоном, что ей успел подарить муж. Кстати, этот аккордеон марки "Хоннер" с малиновыми мехами она должна была тащить на плечах каждый раз за 6 километров от своей зоны до их клуба. Но выступала тоже в том платье, который купил сам... прекрасная, как никогда раньше — на воле! Так все считали в лагере.
Стоит ли говорить, что мне теперь очень захотелось как-то встретиться с ней — такой знаменитой и очаровательной землячкой? Хотя бы просто обменяться парой-другой слов... и даже ради того, чтобы другие поверили мне, что я имел какое-то отношение к самому Петру Лещенко! Да, разве не знал про афиши его концертов в Оперном театре в январе 42-го? Или вот мой дружок — "Интеллигент", работавший тогда в духовом оркестре одной пожарной команды, видел на репетициях и ее — Верочку, выступавшую, по его словам, там же с джазом! Напомнить бы ей об этом — признается ли?
Но было так, что я не мог пробиться к ней теперь, когда она появлялась в нашем клубе. У меня уже пошла сволочная работа — в аварийной бригаде, когда в любой момент могут выкликнуть на аврал: то уголь грузить, то таскать рельсы, а то просто ждать команды... И единственно, в чем мне повезло, — только послушать однажды выступление этой Белоусовой на первом попавшемся мероприятии — чуть ли не посвященном Дню чекистов, который отмечался в 20-х числах декабря... мать его так — этот поганый повод! Думалось ли вместе с тем, кому я буду благодарен?
Да, как раз никакого аврала не выпало, а в клуб пошли бригада за бригадой, и я пристроился к общей колонне, даже не уверенный, что и певица там выступит. Мне повезло: после дурацкого доклада замполита лагерной охраны и после куцых номеров под баян — с пением про великого Сталина и верного сталинца-чекиста Лаврентия Павловича... вон появилась на сцене и Вера! В том же виде, какой я уже описывал, и с тем же историческим лещенковским аккордеоном, а там и с такой же прической, какой была раньше у многих модниц, — с буклями на лбу... Но главное — что она вдруг : запела! После трогательного "Синего платочка" и даже итальянской песенки из какого-то фильма я услышал то, что меня всего перевернуло, что едва не вызвало истерику.
Это была песня, написанная одесситом же — Табачниковым... "Мама"!
Ма-мааа... Всюду вижу я образ твой!
Ма-мааа... Слышу голос твой дорогой...
Там еще было о том, что "в горе неразлучная... в счастье ты всех лучшая!" И как бы исступленный вопль всех собравшихся: "Мама! Милая моя!"
Кажется, артистка сама всхлипнула при этом. А многие и рыдали... да! Не говоря уже про меня...
Вот действительно — какие бывают совпадения, какие встречи! Прямо по словам героя одной из пьес — "Рокового наследия" Л. Шейнина, шедшей в Норильском драматическом театре. Там некий Голланд говорил, что "мир населен неожиданностями" и что "судьбы различных людей нередко скрещиваются..."
Нет, моя жизнь больше не скрестилась с прекрасной Белоусовой, хотя вон спустя много лет бывший слобожанин Володька Гридин написал целую книгу про Лещенко — "Он пел, любил и страдал", которую ему помогала своими воспоминаниями составлять она же — Вера Георгиевна, бывая в Одессе. А я лично только узнал, что ее — вышедшую замуж там же, в лагере, за одного из музыкантов ихнего клуба после приставаний к ней разных деятелей, выпустили по хлопотам ее отца — бывшего работника НКВД, несмотря на большой срок — 25 лет!»
Эдуард Хруцкий 6, «Тайны уставшего города»( http://www.erlib.com/%D0%AD%D0%B4%D
«Запрещенное танго
…А потом я проснулся. Машина стояла под светофором на Пушкинской площади. Уже стемнело, и электрические елочки, висящие на проводах, горели весело и беззаботно. На бульваре у зажженной елки топтался народ, в витринах магазинов стояли деды-морозы и красовался плакат «С Новым 1974 годом».
Мелодию мы услышали на полпути к левому повороту в проезд МХАТа. Из огромных репродукторов, установленных на здании Центрального телеграфа, вместо привычного в праздничные дни текста: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди», — Иосиф Кобзон пел знаменитое танго Оскара Строка «Скажите, почему?».
— Ты подумай, — засмеялся мой товарищ Боря Вдовин, с которым мы «напрягались» далеко от Москвы, — никак, пока нас не было, власть переменилась.
— Ничего не менялось, — пояснил разбитной московский таксист лет под шестьдесят, — просто Кобзон Лещенко поет.
* * *
Летом сорок пятого во дворе горит прилаженная ребятами-фронтовиками стосвечовая лампа, а на окне второго этажа стоит радиола «Телефункен» с зеленым подмигивающим глазом индикатора, и бывший младший лейтенант Воля Смирнов ставит на крутящийся диск пластинки Лещенко.
В нашем дворе пользовались успехом веселые песни. По несколько раз крутили «У самовара я и моя Маша», «Дуня, люблю твои блины» и знаменитый «Чубчик».
Из нашего двора на фронт ушло много ребят, и им повезло, почти все вернулись.
Уходили они пацанами-школьниками, а пришли решительными крутыми мужиками, посмотревшими Берлин и Франкфурт, Варшаву и Краков, Братиславу и Прагу, Вену и Будапешт, Харбин и Порт-Артур.
Они увидели, как жили люди в этих загадочных городах, и с большим изумлением поняли, что много лет подряд, на пионерских сборах, комсомольских собраниях и армейских политзанятиях, им чудовищно лгали о самой счастливой стране на планете.
В странах, которые они освобождали, люди жили богаче и веселей, даже несмотря на военное лихолетье.
Вдруг выяснилось, что велосипеды «В-SА» лучше наших, мотоциклы «цундап» дают сто очков вперед «ковровцам», а лучшие наручные часы «ЗИЧ», величиной с розетку для варенья и толщиной с висячий дверной замок, не идут ни в какое сравнение с немецкими штамповками.
Воздуха свободы глотнули молодые ребята, мир увидели.
Увидели, и не в пользу любимой родины оказалось это сравнение.
Страна встретила их теснотой коммуналок, тяжелой работой, скудным бытом.
Только вечерами, на затоптанном пятачке, они танцевали под привезенные из далекой Европы мелодии и вместе с воспоминаниями о самых страшных годах приходило чувство утраты другой, счастливой жизни.
И вечерами, танцуя под лихой «Чубчик», вспоминали набережные Дуная и узкие улочки Кракова.
Но однажды «Чубчик» перестал звучать в нашем дворе.
Много позже Воля Смирнов, ставший известным московским адвокатом, рассказал мне, что как-то вечером к нему пришли трое. Они достали красные книжечки с золотым тиснением трех букв «МГБ».
— Слушай, парень, — сказал старший, — ты фронтовик, у тебя пять орденов, поэтому мы пришли к тебе, а не выдернули к нам. Кончай антисоветскую агитацию.
— Какую? — страшно удивился Воля.
— Лещенко перестань крутить, белогвардейца и фашистского прихвостня.
— Так я не знал! — Воля Смирнов немедленно понял, сколько лет можно получить по любому пункту предъявленного обвинения.
— Я тоже когда-то не знал, — миролюбиво сказал старший, — а потом мне старшие товарищи разъяснили. Сдай антисоветчину.
Воля достал из шкафа пять пластинок Лещенко.
— Пошли на лестницу, только молоток возьми.
Они вышли на площадку, и старший молотком расколол пять черных дисков.
— Это чтобы ты не думал, Смирнов, что мы их себе забираем. Не был бы ты фронтовиком, поговорили бы по-другому.
Радиола замолкла, но в сорок шестом вернулся после госпиталя домой любимец двора, певец и аккордеонист Боря по кличке «Танкист». Каждый вечер он выходил с аккордеоном во двор, играл Лещенко. И приплясывала бесшабашная мелодия «Чубчика». И ребята танцевали под нее, а не под песни в исполнении Бунчикова.
Теперь я понимаю, что знаменитый дуэт Бунчиков и Нечаев пел весьма прилично.
Иногда на волнах радиостанции «Ретро» они вновь приходили ко мне, и я слушал их песни с ностальгической грустью.
Но тогда я не любил их. Особенно после 1947 года, когда «здоровые силы советского общества вывели на чистую воду безродных космополитов».
Каждое утро Бунчиков и Нечаев провожали меня в школу сообщением о том, что «летят перелетные птицы в осенней дали голубой». А вечером они мне бодро пели о том, как «едут, едут по Берлину наши казаки».
Но мы хотели слушать Лещенко. На Тишинском рынке из-под полы испитые мужики продавали его пластинки, которые неведомым путем попадали к нам из Румынии, но стоили они от 100 до 200 рублей. Для нас, пацанов, это была неподъемная цена.
У моего дружка и коллеги по боксу, а ныне известного писателя Вали Лаврова была трофейная установка «Грюндиг», на которой можно было записывать пластинки. Но для этого требовалось раздобыть рентгеновскую пленку.
Лучшей считалась немецкая желтая «АГФА», ее продавали больничные санитары по два рубля за штуку. Использованная, с изображением болезней легких, опухолей желудка, стоила на рубль меньше.
Валя записывал нам песни Лещенко, но репертуар был небогатый. Оговорюсь сразу, писал он нам запрещенные танго совершенно бескорыстно, так как считал, что торговать «ребрами» — дело недостойное.
По воскресеньям мы ехали до метро «Аэропорт», а потом на трамвае до Коптевского рынка: там располагался лучший в Москве музыкальный ряд. Настоящие пластинки стоили невероятно дорого, но мы покупали «ребра».
Нас консультировали друзья Вали Лаврова, уже тогда среди пацанов считавшиеся крупными музыкальными коллекционерами: Юра Синицын и Слава Позняков. Они безошибочно, на глаз определяли качество записи. С ними консультировались даже солидные коллекционеры.
Мы мечтали накопить денег и купить подлинные пластинки Лещенко, записанные перед войной рижской фирмой «Беллокорд». Мы были еще пацанами и копили эти деньги, отказываясь от кино и мороженого.
* * *
Сегодня я часто думаю: почему нам все это запрещали? Кто конкретно в доме на Старой площади подписывал бумаги, определяющие, что мы должны читать, смотреть в кино, под какую музыку танцевать и что носить?
Когда-то один партдеятель, с которым я беседовал о роли комсомола в Великой Отечественной войне, угощая меня чаем с сушками, сказал, что они свято выполняли указания Сталина.
Но мне все-таки не верится, что человек, руководивший огромной страной, занимался бы пластинками Лещенко. Хотя все может быть. Кто знает, о чем думал автор бессмертного труда «Марксизм и вопросы языкознания»?
* * *
Из Риги приехал дядя, его вызвали в Москву на какое-то важное совещание. Я ему продемонстрировал свое богатство, коллекцию пластинок, записанных на «ребрах».
Дядька послушал песни Лещенко, сопровождавшиеся змеиным шипением. Качества звука при записи на рентгеновскую пленку добиться было невозможно. Дядька засмеялся и пообещал прислать из Риги набор пластинок фирмы «Беллокорд».
Так я стал обладателем несметного богатства.
Последнее дачное лето. 1950 год. Купание, волейбол до полного изнурения и, конечно, танцы по вечерам.
Свет с террасы дачи, звук радиолы, пары, старающиеся уйти из светового пятна в спасительную мглу кустов орешника.
И снова танго.
«В последних астрах печаль хрустальная жила…»
Господи, что я мог знать о «хрустальной печали»?
Но странная магия этих слов почему-то вызывала нежную грусть.
Почему? Ведь в моей жизни все было прекрасно. Красивая веселая мама, окруженная толпой поклонников, и отец еще был жив, и у меня была прелестная девушка с золотистыми волосами и огромными светлыми глазами, изумленно и весело смотрящая на мир.
Но «хрустальная печаль» преследовала меня, заставляла иначе смотреть на жизнь.
И мне хотелось встречаться с любимой девушкой не на дачной платформе Раздоры, а как на пластинке Петра Лещенко:
«Встретились мы в баре ресторана…»
Александр Вертинский с его желтым ангелом, спустившимся с потухшей елки в зал парижского ресторана, был для нас слишком изыскан, а Петр Лещенко — свой, с нашего двора, как Боря Танкист.
Ведь недаром в компаниях и на дворовых танцульках люди кричали:
— Поставь Петю Лещенко.
Петю, а не Петра Константиновича. Он стал данностью послевоенных лет.
Дачное лето пятидесятого было последним счастливым летом моей молодости. В августе застрелился отец, ожидавший ареста, как и многие, полжизни проработавшие за границей. Он очень любил жизнь, был острословом и гулякой и решился на этот страшный шаг, надеясь вывести из-под удара МГБ свою семью.
И наступил самый тяжелый период моей молодости. Меня перестали приглашать, некоторым моим товарищам родители запретили со мной общаться. Это уже детали. Настоящие друзья все равно остались со мной.
И украсило те годы, вместе с книгами Константина Паустовского, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, танго Оскара Строка в исполнении певца из Бессарабии.
Продолжение следует
ОГЛАВЛЕНИЕ. МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН.
Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1262076.h
Фаина БЛАГОДАРОВА
Отрывок из книги «...Ни Эллина, ни Иудея...»
Мы шли, разглядывая афиши и вывески, написанные на немецком языке. Так мы блуждали до вечера, пока не увидели в одном из окон людей, одетых в русские рубашки. Когда мы открыли дверь этого заведения, то услышали русскую музыку. Мы решили войти. В дверях нас встретил швейцар и спросил что-то по-румынски. Мы ответили ему по-немецки, что хотели бы поужинать и послушать русскую музыку. Уловив в нашем немецком легкий русский акцент, он заговорил с нами по-русски, объявив, что мы находимся в русском ресторане, хозяин которого знаменитый русский певец Петр Лещенко.
Дальше все было, как в сказке. Мы сели за столик, и нас сразу же обслужили, накормив очень вкусным ужином. После этого дядя Леня попросил официанта представить его хозяину. Так мы познакомились с замечательным человеком, прекрасным певцом и танцором Петром Лещенко. Дядя Леня сказал ему, что он скрипач, и тут же хозяин принес ему скрипку и попросил сыграть. В общем с этого вечера дядя Леня начал работать у Лещенко. Мы рассказали ему, что мы евреи, что боимся быть узнанными. Тогда Лещенко посадил дядю Леню в глубине сцены, чтобы он не был на виду у публики.
Мы снимали небольшую комнатку недалеко от ресторана, и нашу жизнь можно было бы назвать вполне сносной, учитывая страшное военное время. Но нам не давали покоя судьба Софы с семьей и, главное, ты. Писать Вальтеру в Киев мы боялись. Так мы и жили до конца войны.
Когда в Бухарест вошли советские войска, Лещенко был арестован, и ресторан его закрылся. Эта трагедия требует отдельного рассказа. Его арест обернулся горем для всех, кто его знал. Это был человек фантастической доброты, огромного таланта, не только певческого, но таланта очаровывать людей. Он щедро раздавал людям все, что у него было, оставаясь порой сам без копейки денег. Ему можно было доверить любую тайну и не волноваться, что он предаст. Его арест был вопиющей несправедливостью, потому что он, даже будучи эмигрантом, все равно оставался истинно русским человеком, любившим Россию до самозабвения.
_____________________
Владимир Бодиско. Из воспоминаний
ВЫ ВСПОМИНАЙТЕ ЦЫГАНА ПЕТЮ. Встреча с Петром Лещенко
( Из журнала "Кадетская перекличка" № 31, http://xxl3.ru/kadeti/leshenko.htm
Ранней осенью 1943 года группа чинов Русского Корпуса4, возглавляемая капитаном Б. А. Залесским, была командирована из Белграда в Румынию для организации записи добровольцев. В состав группы входили Л. С. Думбадзе, Р. Н. Ротинов, Ф. И. Гопуренко, А. А. Бертельс-Меньшой, Г. Н. Сперанский, А. Н. Гонтарев и пишущий эти строки...
После обнищавшего и голодного Белграда, Бухарест поразил нас чистотой, порядком и обилием. Помню, что в первый же выход в город, и попав случайно на базар, купил я у какой-то торговки четверть кило свежайшего творога, столько же сметаны, перемешал, обсыпал сахаром и ничтоже сумняшеся, слопал все тут же на улице.
Работать нам предстояло в провинции, но в организации что-то не ладилось и первые несколько дней мы все провели в Бухаресте. Эти дни нам очень скрасили дружелюбие и радушие одного милого русского супружества, чью фамилию назвать не решаюсь, в эфимерной надежде на то, что удалось им пройти невредимо румынскую катавасию и дожить до сего дня. Супруг был офицером русской армии, сражался за Белую Идею, а потом осел в Румынии, будучи уроженцем Бессарабии. Жили они в небольшой, но очень благоустроенной квартире, чьи двери широко открыли для всех нас. Там и провели мы большинство вечеров в спокойной беседе, слушая игру на рояле хозяйки или песенки Вертинского в исполнении Бориса Залесского.
Чувствуя приятный долг, хоть как-то отблагодарить хозяев за их гостеприимство, обратились мы к ним с просьбой предоставить нам свою квартиру для устройства "солдатского" ужина, где главными блюдами будут борщ, мясо из него извлеченное, и гречневая каша. А главным напитком - "алкохолуй монополуи", т. е. попросту водка. Согласие было получено незамедлительно, а в день самого ужина, утром, хозяин спросил нас, не будем ли иметь что-либо против приглашения на этот вечер Петра Лещенко с его неизменной гитарой. Понятно, что все мы были больше чем "за".
С полной уверенностью могу сказать что после Вертинского, Лещенко был самым популярным эстрадным певцом русской эмиграции. Конкурировать с ним мог бы только "баян русской песни" Юрий Морфесси, но в то время голос его звучал уже плохо и спасала его лишь былая слава да умение "подать" исполняемую вещь. Лещенко же был в расцвете своего таланта, много пел в разных странах, записывал свое пение на пластинках, т. ч. вся русская эмиграция знала и любила этого певца.
Откровенно говоря, при первой встрече я был разочарован. В моем представлении должен был он быть красавцем мужчиной, высокого роста, широким в плечах, этаким Алешей Поповичем, что ли. А вошел в комнату небольшой, коренастый человек, с чисто русским круглым, немножко скуластым лицом, одетый в форму румынского лейтенанта. В моих воспоминаниях Петя Лещенко лицом напоминает портрет Лжедимитрия, помещенный в учебнике Платонова. Было ему тогда лет около сорока и производил он впечатление сильно усталого и чем-то озабоченного человека.
Сначала все дружно навалились на незатейливый, но очень вкусный ужин, а потом пошли разговоры, особенно искренние в силу общности взглядов на прошлое и настоящее, общего пессимизма в отношении будущего, т. к. немцы уже катились из Предкавказья и Кубани и, если не ошибаюсь, Ростов был уже в руках красных.
Лещенко много говорил о себе. Увы, прошедшие годы почти все сгладили в памяти. Знать бы, что придется защищать его имя, расспросил бы я и больше, и детальнее. Напишу только о том, что помню уверенно.
Юношей Лещенко воевал на стороне белых и эвакуировался вместе с остатками армии. Уже тогда он пел под гитару и пользовался успехом у своих соратников. Пел он что-то и на пароходе. После одного из очередных импровизированных концертов, к нему подошел старый цыган, похвалил, указал на многие недостатки и предложил научить его настоящему цыганскому пению. Уроки начались на пароходе и продолжались в лагере на острове Лемносе. По словам цыгана, гитара при исполнении песен имеет то же значение, что и голос. Прежде чем начинать петь, нужно научиться безупречно играть на гитаре. И долгое время Лещенко только мурлыкал мотивы песен, посвятив все свое внимание акомпанименту, под руководством своего учителя, настоящего виртуоза. Затем пришло время и для пения и тут цыган сумел передать талантливому ученику ту изюминку, без которой любая цыганская песня звучит как банальный романс.
Кончилось лагерное сидение, разлетелись белые воины по разным странам, куда-то уехал и цыган, а Петя Лещенко через Болгарию добрался до Румынии, где были у него какие-то бессарабские связи. Тут и началась его певческая карьера.
Румыния в период между двумя войнами была слабым отголоском былой России. В этой чисто земледельческой стране, где нефтяные промыслы сосредоточены в очень небольшом районе возле Плоэшти, господа помещики были доминирующим классом. Жили они широко, повеселиться любили, а музыка и пение, особенно цыганское, играли в их жизни большую роль. Да и вообще румыны исключительно музыкальны. Даже я помню как в военном Петрограде родители мои ходили слушать оркестр Гулеско, игравший в каком-то ресторане и настолько знаменитый, что Государь спросил как-то в шутливой форме: "Что такое Румыния, нация или профессия?"
Вероятно это отношение к Румынии, как к стране несерьезной, послужило одной из главных причин отказа их тогдашнему наследнику престола Каролю в руке Великой Княжны Ольги Николаевны. Ведь никто не знал, что этот брак позволил бы старшей дочери Государя сохранить жизнь и, возможно, сыграть большую роль в последующих событиях.
Кароль впоследствии оказался личностью весьма сомнительной. Бросил жену, сына и права на престол ради еврейки Лупеско. Потом, когда мальчика сына провозгласили королем, по смерти его деда Фердинанда, сверг сына и начал делить время между дворцом и квартирой Лупеско, пока не грянула война. А тогда укатил заграницу, чтобы кончить жизнь, полностью всеми забытый. Сын же Михай оставался на престоле даже при приходе к власти коммунистов, а потом выехал в Мадрид, позднее в Англию, где и стал деловым человеком, кажется по автомобильной части.
Но вернусь к главной теме моего повествования. Основой успеха Петра Лещенко в Румынии были безусловно цыганские романсы. Представителей "фараонова племени" там жило очень много и их влияние на музыкальные вкусы, включая фольклор, было огромно. Не даром лучшего румынского композитора Энеску так часто путают с Листом. Понятно что пение Лещенко, с настоящим цыганским жанром, было принято с восторгом. Да и русские песни и романсы звучали для румын чем-то родным, а уж для русских слушателей и подавно. Русских же в Бухарест наезжало много из Бессарабии, где проживали они не на положении беженцев, а владели своими поместьями, сеяли кукурузу для знаменитой мамалыги, разводили виноградники и жили, хоть и хуже чем прежде, но отнюдь не плохо.
Рос успех, росло и материальное благополучие. Начав петь в чужих ресторанах, сравнительно скоро открыл Лещенко свой собственный, где административную часть приняла на себя его жена. Вот тут у меня провал в памяти. Хорошо помню, что в Бухаресте выступала русская певица Алла Баянова, молодая, красивая с хорошим голосом. Знаю, что у них был роман и что они вместе приезжали на гастроли в Белград, где пели в одном из двух ресторанов по Дворской улице, "Мон Репо" или "Русской Семье - Лире". А вот женился ли Лещенко на Алле или на ком-то другом, утверждать не берусь.
В те годы Лещенко стал композитором, сочиняя, главным образом танго, что принесло еще больший успех. Много ездил, записывал свое пение на пластинки, стал настоящей знаменитостью. А потом начался спад. Постоянной аудитории он наскучил, появились новые стили по примеру Шевалье, Жозефины Бекер, Тино Росси, позднее Зары Леандер. Лещенко все еще собирал полные залы ресторанов, но уже чувствовал начало конца. К тому же произошел у него разрыв с женой, а с ним и потеря ресторана, отданного беспрекословно в ее руки. Снова пришлось петь на чужих эстрадах. Да и мировые события сказывались. Советы заняли Бессарабию, отрезав путь в Бухарест русским слушателям: Румыния переживала это событие, как национальную трагедию. Меньше стало посетителей, скромнее кутежи.
Лещенко был румынским подданным. При первой же мобилизации был он призван в армию, где числился запасным лейтенантом, а когда началась война, оказался в строю. Сначала обучал солдат и сам доучивался военному делу, потом наступал на Одессу, где румыны, вопреки общему мнению об их сомнительной доблести, вели себя блестяще, усеяв крестами с французского типа касками на них, подступы к черноморской красавице. Несомненно оскорбленное национальное чувство, возникшее при занятии советами Бессарабии, сыграло тут большую роль.
Ко дню нашей встречи, часть в которой служил Лещенко была расквартирована в Крыму, сам же он приехал в Бухарест в отпуск, через день должен был возвращаться. Отсюда подавленность, пессимизм, — ведь закрыть горлышко крымской бутылки для советской армии было лишь вопросом времени.
И все же в ночь нашего ужина он разошелся и нам удалось услышать почти весь его богатый репертуар. Началось с цыганщины, с ее "Двумя гитарами", "Эх, распашел", "Черными очами" и прочим. В "Прощаюсь ныне с вами я, цыгане" обычно поют "вы не жалейте меня, цыгане", Лещенко же заменил эту фразу своей: "вы вспоминайте цыгана Петю", что тогда прошло незамеченным, а теперь звучит почти пророчески.
Потом были старые романсы, его собственные танго, а еще позднее дошло время и до добровольческих песен, Дроздовских, Корниловских, казачьих. Слушали мы, как зачарованные и никто из нас не решился ему подпевать. А сам он пел без устали, без необходимости его об этом просить. Чувствовалось как отдыхал он душой в своей песне, слушателями которой были люди родные по общему прошлому, по идеям и целеустремленности. Прямо скажу - незабываемый вечер.
Расходились мы на рассвете. Я до сих пор помню его небольшую фигуру в желто-зеленой шинели и с румынской фуражкой, с огромным козырьком, на голове, удаляющуюся от нас в направлении центра города, с зачехленной гитарой подмышкой. Больше я его никогда не видел и ничего о нем не слышал.
В прошлом году, а может быть и раньше, начали появляться статьи о магнитофонных записях так называемых "бардов". По словам одного из авторов, все у них хорошо. Правда идеи сильно затушеваны, правда мелодии весьма примитивны, правда голоса оставляют желать много лучшего, но при советских условиях все это неизбежно, т. ч. "барды" делают большое дело и любят их в Советском Союзе самозабвенно.
Рассказав о "бардах", перешел автор статьи и к эмигрантским певцам. Начал с Вертинского и сразу понес невероятную чушь. Дескать Вертинский за право въезда в Советский Союз заплатил вагоном медикаментов для армии. Это Вертинский-то, который по словам прибывших из Шанхая, почти голодал последние годы. Что он вернулся добровольно, что Советы его хорошо приняли, что он там еще выступал с концертами и играл в кино - правда. Но заслужил он это своим добровольным возвращением, во-первых, и своим громким именем, во-вторых. Так же приняли Куприна, а позднее и его дочь Киру. А вот генерала Ткачева, последнего командира Белой авиации, по недомыслию оставшегося в Югославии, приняли совсем иначе. Заставили отсидеть десять лет в лагерях, а потом писать пасквили на свое прошлое. Впрочем и Вертинский в записи своих песен, сделанной уже там, заменил российскую скорбную землю, виденную из Степей Молдаванских, на "милую".
После Вертинского, добрался автор и до Лещенко, который по его мнению, за право приехать должен был заплатить по меньшей мере два вагона медикаментов. А в том что Лещенко вернулся, сомнений у автора нет. Кто-то де говорил ему, что слышал пение Лещенко в ресторане в Одессе, а кто-то другой тоже слышал его после войны, но не в Одессе, а в Бухаресте.
Прочитал я эти новости и почел себя обязанным сказать известную мне правду. Сделал я это в форме письма редактору, с просьбой поместить его в газете, где коротко и в очень корректной форме рассказал о нашей встрече с румынским лейтенантом Лещенко и об его отъезде в Крым, где и потерялся его след. Упомянул, что в живых есть еще три участника встречи, которые, я уверен, охотно подтвердят все мною сказанное, а кончил предположением, что этот талантливый певец погиб или там же в Крыму, или в каком-нибудь лагере Гулага.
Каково же было мое удивление, когда вместо письма, в газете появилась новая статья, теперь уже полностью посвященная Лещенко, и где был коротенький абзац: господин Бодиско из Венецуэлы пишет, что видел Лещенко в форме румынского лейтенанта, и, что он погиб в Крыму. А это явно противоречит тому, что рассказала дама, слышавшая его в Одессе или господин, знающий о том, что после войны он пел в Бухаресте. Потом в той же статье говорилось, что и жена Лещенко подтверждает его послевоенную карьеру, но источник этого сведения не упоминался.
Я не могу утверждать, что Лещенко погиб, ибо достоверно этого не знаю. Но я твердо убежден в том, что русский офицер, попавший в советский плен в форме противника, избежать лагеря не мог. А о том в каком состоянии люди выходили из лагерей мы знаем от наших друзей-кадет Николая Протопопова, Никиты Дурново. Бориса Ганусовского. Тут уже не до песен. Возможно и то, что в плену Лещенко скрыл свою русскую национальность, выдал себя за румына и был выпущен в "братскую" Румынию. Но как мог бы он после этого выступать под своим именем в Бухаресте и тем более в Одессе?
Не буду обвинять тех, кто, по их словам, там его слышал, в искажении истины. Вероятно они просто что-то путают. Ведь с тех пор прошло больше тридцати лет. К тому же теперь появился и новый Лещенко, кажется Лев.
Возвращаясь к Лещенко и его судьбе, хотелось бы мне спросить, какая это супруга сообщила что-то о его послевоенных выступлениях, та самая, разведенная, или новая, на которой он женился позже? Где она эта супруга? Кто ее видел, кому она это рассказала?
Да и вообще, почему господин Бодиско из Венецуэлы, подписавший свое письмо, ставится под сомнение, а анонимные слушатели из Бухареста и Одессы, как и полумифическая жена заслуживают полного доверия. Не в том ли дело, что Лещенко эмигрант, в прошлом боец Белой Армии, а такие артисты заслуживают лишь кривой улыбки, ибо были они хоть и талантливы, но продажны, начиная с Шаляпина, певшего на коленях "Боже царя храни", как вспомнил какой-то другой борзописец...
В одной из предыдущих статей я говорил о том, что полемизировать с современной прессой нам не следует. На первый взгляд, все здесь написанное идет вразрез с ранее сказанным. Но я не считаю эту заметку полемичной. Выйдет она в журнале с ограниченным числом подписчиков, в широкую публицистику не попадет, а в архивах и библиотеках, даст Бог, сохранится и тем послужит материалом для будущих беспристрастных историков русской эмиграции. Говорить же правду о нашем прошлом, в котором Петя Лещенко был отрадным явлением — необходимо.
____________________________-
5. Русский корпус, Русский охранный корпус, Русский корпус в Сербии ( нем. Russisches Schutzkorps Serbien, официально использовалось написание в русской дореформенной орфографии: Русскій Корпусъ, в частном разговоре «Корпус» или «Шуцкор») - сформированный из русских эмигрантов, воевавший против коммунистических партизан Тито в Югославии во время Второй мировой войны. Всего через службу в корпусе прошло около 17 тысяч человек ( Википедия)
Тарасенко И. Ф. Меня звали власовцем: Воспоминания, свидетельства, документы, факты / лит. запись В. М. Гридина. – Одесса ( http://www.sakharov-center.ru/asfcd/aut
«В то же время я узнал о таком пополнении нашего лагуправления: прибыла с этапом из Днепропетровска знаменитая в Одессе Вера Белоусова — соратница и жена Петра Константиновича Лещенко. Значит, этот "неподражаемый исполнитель", как значилось при румынах на его одесских афишах, тоже сел? О каких-то подробностях мне однажды рассказал Витя Ларин, которого я повстречал во время одного посещения с конвоем КВЧ в Вижае — там, где, оказывается, выступает теперь и Верочка — почти такая же красивая, как была в ресторане "Северный", и даже с тем же аккордеоном, что ей успел подарить муж. Кстати, этот аккордеон марки "Хоннер" с малиновыми мехами она должна была тащить на плечах каждый раз за 6 километров от своей зоны до их клуба. Но выступала тоже в том платье, который купил сам... прекрасная, как никогда раньше — на воле! Так все считали в лагере.
Стоит ли говорить, что мне теперь очень захотелось как-то встретиться с ней — такой знаменитой и очаровательной землячкой? Хотя бы просто обменяться парой-другой слов... и даже ради того, чтобы другие поверили мне, что я имел какое-то отношение к самому Петру Лещенко! Да, разве не знал про афиши его концертов в Оперном театре в январе 42-го? Или вот мой дружок — "Интеллигент", работавший тогда в духовом оркестре одной пожарной команды, видел на репетициях и ее — Верочку, выступавшую, по его словам, там же с джазом! Напомнить бы ей об этом — признается ли?
Но было так, что я не мог пробиться к ней теперь, когда она появлялась в нашем клубе. У меня уже пошла сволочная работа — в аварийной бригаде, когда в любой момент могут выкликнуть на аврал: то уголь грузить, то таскать рельсы, а то просто ждать команды... И единственно, в чем мне повезло, — только послушать однажды выступление этой Белоусовой на первом попавшемся мероприятии — чуть ли не посвященном Дню чекистов, который отмечался в 20-х числах декабря... мать его так — этот поганый повод! Думалось ли вместе с тем, кому я буду благодарен?
Да, как раз никакого аврала не выпало, а в клуб пошли бригада за бригадой, и я пристроился к общей колонне, даже не уверенный, что и певица там выступит. Мне повезло: после дурацкого доклада замполита лагерной охраны и после куцых номеров под баян — с пением про великого Сталина и верного сталинца-чекиста Лаврентия Павловича... вон появилась на сцене и Вера! В том же виде, какой я уже описывал, и с тем же историческим лещенковским аккордеоном, а там и с такой же прической, какой была раньше у многих модниц, — с буклями на лбу... Но главное — что она вдруг : запела! После трогательного "Синего платочка" и даже итальянской песенки из какого-то фильма я услышал то, что меня всего перевернуло, что едва не вызвало истерику.
Это была песня, написанная одесситом же — Табачниковым... "Мама"!
Ма-мааа... Всюду вижу я образ твой!
Ма-мааа... Слышу голос твой дорогой...
Там еще было о том, что "в горе неразлучная... в счастье ты всех лучшая!" И как бы исступленный вопль всех собравшихся: "Мама! Милая моя!"
Кажется, артистка сама всхлипнула при этом. А многие и рыдали... да! Не говоря уже про меня...
Вот действительно — какие бывают совпадения, какие встречи! Прямо по словам героя одной из пьес — "Рокового наследия" Л. Шейнина, шедшей в Норильском драматическом театре. Там некий Голланд говорил, что "мир населен неожиданностями" и что "судьбы различных людей нередко скрещиваются..."
Нет, моя жизнь больше не скрестилась с прекрасной Белоусовой, хотя вон спустя много лет бывший слобожанин Володька Гридин написал целую книгу про Лещенко — "Он пел, любил и страдал", которую ему помогала своими воспоминаниями составлять она же — Вера Георгиевна, бывая в Одессе. А я лично только узнал, что ее — вышедшую замуж там же, в лагере, за одного из музыкантов ихнего клуба после приставаний к ней разных деятелей, выпустили по хлопотам ее отца — бывшего работника НКВД, несмотря на большой срок — 25 лет!»
Эдуард Хруцкий 6, «Тайны уставшего города»( http://www.erlib.com/%D0%AD%D0%B4%D
«Запрещенное танго
…А потом я проснулся. Машина стояла под светофором на Пушкинской площади. Уже стемнело, и электрические елочки, висящие на проводах, горели весело и беззаботно. На бульваре у зажженной елки топтался народ, в витринах магазинов стояли деды-морозы и красовался плакат «С Новым 1974 годом».
Мелодию мы услышали на полпути к левому повороту в проезд МХАТа. Из огромных репродукторов, установленных на здании Центрального телеграфа, вместо привычного в праздничные дни текста: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди», — Иосиф Кобзон пел знаменитое танго Оскара Строка «Скажите, почему?».
— Ты подумай, — засмеялся мой товарищ Боря Вдовин, с которым мы «напрягались» далеко от Москвы, — никак, пока нас не было, власть переменилась.
— Ничего не менялось, — пояснил разбитной московский таксист лет под шестьдесят, — просто Кобзон Лещенко поет.
* * *
Летом сорок пятого во дворе горит прилаженная ребятами-фронтовиками стосвечовая лампа, а на окне второго этажа стоит радиола «Телефункен» с зеленым подмигивающим глазом индикатора, и бывший младший лейтенант Воля Смирнов ставит на крутящийся диск пластинки Лещенко.
В нашем дворе пользовались успехом веселые песни. По несколько раз крутили «У самовара я и моя Маша», «Дуня, люблю твои блины» и знаменитый «Чубчик».
Из нашего двора на фронт ушло много ребят, и им повезло, почти все вернулись.
Уходили они пацанами-школьниками, а пришли решительными крутыми мужиками, посмотревшими Берлин и Франкфурт, Варшаву и Краков, Братиславу и Прагу, Вену и Будапешт, Харбин и Порт-Артур.
Они увидели, как жили люди в этих загадочных городах, и с большим изумлением поняли, что много лет подряд, на пионерских сборах, комсомольских собраниях и армейских политзанятиях, им чудовищно лгали о самой счастливой стране на планете.
В странах, которые они освобождали, люди жили богаче и веселей, даже несмотря на военное лихолетье.
Вдруг выяснилось, что велосипеды «В-SА» лучше наших, мотоциклы «цундап» дают сто очков вперед «ковровцам», а лучшие наручные часы «ЗИЧ», величиной с розетку для варенья и толщиной с висячий дверной замок, не идут ни в какое сравнение с немецкими штамповками.
Воздуха свободы глотнули молодые ребята, мир увидели.
Увидели, и не в пользу любимой родины оказалось это сравнение.
Страна встретила их теснотой коммуналок, тяжелой работой, скудным бытом.
Только вечерами, на затоптанном пятачке, они танцевали под привезенные из далекой Европы мелодии и вместе с воспоминаниями о самых страшных годах приходило чувство утраты другой, счастливой жизни.
И вечерами, танцуя под лихой «Чубчик», вспоминали набережные Дуная и узкие улочки Кракова.
Но однажды «Чубчик» перестал звучать в нашем дворе.
Много позже Воля Смирнов, ставший известным московским адвокатом, рассказал мне, что как-то вечером к нему пришли трое. Они достали красные книжечки с золотым тиснением трех букв «МГБ».
— Слушай, парень, — сказал старший, — ты фронтовик, у тебя пять орденов, поэтому мы пришли к тебе, а не выдернули к нам. Кончай антисоветскую агитацию.
— Какую? — страшно удивился Воля.
— Лещенко перестань крутить, белогвардейца и фашистского прихвостня.
— Так я не знал! — Воля Смирнов немедленно понял, сколько лет можно получить по любому пункту предъявленного обвинения.
— Я тоже когда-то не знал, — миролюбиво сказал старший, — а потом мне старшие товарищи разъяснили. Сдай антисоветчину.
Воля достал из шкафа пять пластинок Лещенко.
— Пошли на лестницу, только молоток возьми.
Они вышли на площадку, и старший молотком расколол пять черных дисков.
— Это чтобы ты не думал, Смирнов, что мы их себе забираем. Не был бы ты фронтовиком, поговорили бы по-другому.
Радиола замолкла, но в сорок шестом вернулся после госпиталя домой любимец двора, певец и аккордеонист Боря по кличке «Танкист». Каждый вечер он выходил с аккордеоном во двор, играл Лещенко. И приплясывала бесшабашная мелодия «Чубчика». И ребята танцевали под нее, а не под песни в исполнении Бунчикова.
Теперь я понимаю, что знаменитый дуэт Бунчиков и Нечаев пел весьма прилично.
Иногда на волнах радиостанции «Ретро» они вновь приходили ко мне, и я слушал их песни с ностальгической грустью.
Но тогда я не любил их. Особенно после 1947 года, когда «здоровые силы советского общества вывели на чистую воду безродных космополитов».
Каждое утро Бунчиков и Нечаев провожали меня в школу сообщением о том, что «летят перелетные птицы в осенней дали голубой». А вечером они мне бодро пели о том, как «едут, едут по Берлину наши казаки».
Но мы хотели слушать Лещенко. На Тишинском рынке из-под полы испитые мужики продавали его пластинки, которые неведомым путем попадали к нам из Румынии, но стоили они от 100 до 200 рублей. Для нас, пацанов, это была неподъемная цена.
У моего дружка и коллеги по боксу, а ныне известного писателя Вали Лаврова была трофейная установка «Грюндиг», на которой можно было записывать пластинки. Но для этого требовалось раздобыть рентгеновскую пленку.
Лучшей считалась немецкая желтая «АГФА», ее продавали больничные санитары по два рубля за штуку. Использованная, с изображением болезней легких, опухолей желудка, стоила на рубль меньше.
Валя записывал нам песни Лещенко, но репертуар был небогатый. Оговорюсь сразу, писал он нам запрещенные танго совершенно бескорыстно, так как считал, что торговать «ребрами» — дело недостойное.
По воскресеньям мы ехали до метро «Аэропорт», а потом на трамвае до Коптевского рынка: там располагался лучший в Москве музыкальный ряд. Настоящие пластинки стоили невероятно дорого, но мы покупали «ребра».
Нас консультировали друзья Вали Лаврова, уже тогда среди пацанов считавшиеся крупными музыкальными коллекционерами: Юра Синицын и Слава Позняков. Они безошибочно, на глаз определяли качество записи. С ними консультировались даже солидные коллекционеры.
Мы мечтали накопить денег и купить подлинные пластинки Лещенко, записанные перед войной рижской фирмой «Беллокорд». Мы были еще пацанами и копили эти деньги, отказываясь от кино и мороженого.
* * *
Сегодня я часто думаю: почему нам все это запрещали? Кто конкретно в доме на Старой площади подписывал бумаги, определяющие, что мы должны читать, смотреть в кино, под какую музыку танцевать и что носить?
Когда-то один партдеятель, с которым я беседовал о роли комсомола в Великой Отечественной войне, угощая меня чаем с сушками, сказал, что они свято выполняли указания Сталина.
Но мне все-таки не верится, что человек, руководивший огромной страной, занимался бы пластинками Лещенко. Хотя все может быть. Кто знает, о чем думал автор бессмертного труда «Марксизм и вопросы языкознания»?
* * *
Из Риги приехал дядя, его вызвали в Москву на какое-то важное совещание. Я ему продемонстрировал свое богатство, коллекцию пластинок, записанных на «ребрах».
Дядька послушал песни Лещенко, сопровождавшиеся змеиным шипением. Качества звука при записи на рентгеновскую пленку добиться было невозможно. Дядька засмеялся и пообещал прислать из Риги набор пластинок фирмы «Беллокорд».
Так я стал обладателем несметного богатства.
Последнее дачное лето. 1950 год. Купание, волейбол до полного изнурения и, конечно, танцы по вечерам.
Свет с террасы дачи, звук радиолы, пары, старающиеся уйти из светового пятна в спасительную мглу кустов орешника.
И снова танго.
«В последних астрах печаль хрустальная жила…»
Господи, что я мог знать о «хрустальной печали»?
Но странная магия этих слов почему-то вызывала нежную грусть.
Почему? Ведь в моей жизни все было прекрасно. Красивая веселая мама, окруженная толпой поклонников, и отец еще был жив, и у меня была прелестная девушка с золотистыми волосами и огромными светлыми глазами, изумленно и весело смотрящая на мир.
Но «хрустальная печаль» преследовала меня, заставляла иначе смотреть на жизнь.
И мне хотелось встречаться с любимой девушкой не на дачной платформе Раздоры, а как на пластинке Петра Лещенко:
«Встретились мы в баре ресторана…»
Александр Вертинский с его желтым ангелом, спустившимся с потухшей елки в зал парижского ресторана, был для нас слишком изыскан, а Петр Лещенко — свой, с нашего двора, как Боря Танкист.
Ведь недаром в компаниях и на дворовых танцульках люди кричали:
— Поставь Петю Лещенко.
Петю, а не Петра Константиновича. Он стал данностью послевоенных лет.
Дачное лето пятидесятого было последним счастливым летом моей молодости. В августе застрелился отец, ожидавший ареста, как и многие, полжизни проработавшие за границей. Он очень любил жизнь, был острословом и гулякой и решился на этот страшный шаг, надеясь вывести из-под удара МГБ свою семью.
И наступил самый тяжелый период моей молодости. Меня перестали приглашать, некоторым моим товарищам родители запретили со мной общаться. Это уже детали. Настоящие друзья все равно остались со мной.
И украсило те годы, вместе с книгами Константина Паустовского, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, танго Оскара Строка в исполнении певца из Бессарабии.
Продолжение следует
ОГЛАВЛЕНИЕ. МУЗЫКАЛЬНЫЙ МАГАЗИН.
Оригинальный пост находится здесь http://leon-orr.dreamwidth.org/1262076.h
