МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ.


В детстве я очень любила петь хором. Нет, наверное, правильнее написать " любила хоровое пение ". Все дело было в том, что я, имея хороший музыкальный слух, неправильно тонировала, была " гудком ". Бабушка даже расстраивалась: девочка из семьи, где все пели, отчаянно фальшивила и пищала почти ультразвуком. Но я любила петь! Так всегда бывает - мы любим делать не то, что у нас хорошо получается, а то, что выходит из рук вон... А когда поешь в хоре, не слышно - фальшивишь ты или нет. Но пение в хоре случалось реже, чем пела душа, и я даже научилась свистеть, чтобы компенсировать себе отсутствие возможности петь, и умею высвистеть даже сложные мелодии. Особенно хорошо у меня получаются танго, уж и не знаю, почему.
Но попеть мне все-таки удавалось. Тогда вообще, много пели хором. Застолья сопровождались хоровым пением. В нашей семье, правда, это не было принято, но в гостях мне удавалось оторваться. Что петь, было не важно. Спокойненько я лет в семь пела у соседей на свадьбе их дочери знаменитого " Хас-Булата " - и ничего, выжила и выжили окружающие.
Но основным источником возможности попеть был, конечно, школьный хор. По-моему, я была единственным ребенком, который хотел и любил петь в школьном хоре. По крайней мере, в Батуми именно так и было. Там хор был обязаловкой, и все ходили на него только для того, чтобы избежать неприятностей. Кроме меня. Меня и брать-то в хор не хотели, но, видно, так удивились, что ребенок тянет руку, чтобы его тоже записали, что-таки да, записали! Входили в моду олимпиады детского творчества, и каждая приличная школа просто не имела права не выставить хор. Мы пели " Хотят ли русские войны " и какую-то песню со словами: " Играют вальс, выходят в круг вьетнамка и француз. Пожатье крепких юных рук скрепило из союз. Готовы юные сердца на всей Земле дружить. Мы верность миру до конца сумеем "...дальше не помню, а фантазия моя молчит почему-то, наверное, опять не моя тема. Это, конечно, авторы песни здорово придумали подружить именно вьетнамку и именно с французом. Тут никакая фантазия соперничать не сможет.
Совсем другое дело было в Сумгаите. Школа была домом родным, учителя лучшими друзьями, а петь в хоре вся школа хотела, и с репетиций никто не сбегал. Я вот иногда читаю, как костерят свои школы люди и искренне их жалею. В каких же казематах им пришлось учиться, бедолагам! При том, что мы дружили с учителями, держали они нас в ежовых рукавицах и спуску не давали. Учили нас более, чем серьезно. Отметки получать было очень трудно. Дисциплина на уроках была железная, но все это выглядело правильно и по-человечески. Никто нас не оскорблял, не глумился. Я не преувеличиваю - такого мнения о нашей школе все, кто в ней учился.
Хор был частью школьной жизни. Вела его учительница пения Алла Ефимовна - крупная, полная и невероятно красивая женщина. Мы все ее обожали, а потому хор был маленькой наградой - возможностью подольше побыть в ее обществе. Даже почти взрослые дяденьки - парни из десятых и одиннадцатых классов - безропотно ходили на хор, хотя заставить их никто, конечно, не мог.
Пели мы три песни. Первой шла очень модная тогда песня " Бухенвальдский набат ", которую исполнял Муслим Магомаев...и мы, правда без его участия. На авансцену выходил огромный Юрка Кулик из одиннадцатого " Б " и начинал басом ( он стал профессиональным певцом, и я уверена, что участие в школьном хоре подтолкнуло его к этому выбору ) : " Люди мира, на минуту встаньте! " - тут вступали мы: " Слушайте, слушайте ! " - и снова один Юрка: " Гудит со всех сторон. Это раздется в Бухенвальде ," - и снова хор: " Колокольный звон, колокольный звон!" Эффект получался сильный. Взрослые, которые слушали нас сидели с подозрительно красными глазами и делали вид, что соринка в глаз попала.
Следующим номером был хор половецких девушек из оперы " Князь Игорь ". Причем, чтобы мы лучше понимали, о чем мы поем, нас всем хором свозили в Баку в Оперный на " Князя Игоря ", так что даже дисканты-пятиклашки знали, кто оперу написал и о чем в ней поется. В хоре я запела вторым голосом, что несказанно удивило и меня саму, и домашних.
Я до сих пор могу спеть этот шедевр оперной музыки. Если " Князь Игорь " - жемчужина русского оперного искусства ( а так оно и есть), то хор половецких девушек с половецкими плясками и арией самого Игоря - это тот мягкий ненавязчивый блеск, который и делает жемчужину жемчужиной.
" Улетааай на крыльях веетраа тыы в край родной роднааая песня наааша.Туда, где мы тебяааа свободно пеели, где было так привооольно нам с тобоою, " - это звенят первые голоса, и тут вступаем мы - вторые: " Там под знооойныым неееебоом негой воооздуух пооолоооон..." Мы поем, смотрим на дирижирующую Аллу Ефимовну, и мы счастливы - я-то уж точно.
Третим - главным - номером: " Деревья покрылись листвою зеленой, и птицы запели, и травы взошли. Весною весь мир отмечает рожденье великого сына великой земли,"- вот для этого вступления и нужны парни из одиннадцатого класса. Я их вижу, как сейчас - красавца в очках - Вовку Штейна, у меня с ним был коротенький романчик, даже, скорее, повестушка; сын главного архитектора города - Нюська Гаджиев, сын главного инженера проектного института Фариды Ибрагимбековой - Бекир, Юрка Кулик, Алеша Гуков, впоследствии профессиональный драматический актер ( тоже не без влияния школы). Они с серьезными лицами поют всю эту галиматью, а мы подхватываем: " Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой - в горе, надежде и радости. Ленин в твоей судьбе, каждом прожитом дне, Ленин в тебе и во мне ". Последний образ мне как человеку пишущему непонятен, но я стараюсь не вдумываться, потому что тогда может всякое произойти, а срывать Алле Ефимовне спевку я не собираюсь.
Мы пели этот идиотизм очень серьезно, потому что знали - Ленин жив, и мы даже видели в своем городе.
Пели мы, пели и допелись до участия в заключительном концерте олимпиады, который должен был происходить в Оперном театре, и его должны были транслировать по телевидению.
Всей школой на электричке поехали в Баку, а там - колонной - пешком отправились к театру. Никакого неудобства мы при этом не испытывали. Нас то и дело возили куда-нибудь всем гамузом, и мы привыкли идти по проезжей части большой толпой.Учителя наши были людьми неугомонными, и мы отправлялись всей школой то на творческий вечер Рождественского, то на встречу с редколлегией журнала " Дружба народов ", потому что приехали Окуджава и Григорий Горин: они тогда был членами редколлегии. То удавалось по коллективной заявке достать билеты на концерт Джродже Марьяновича - да мало ли куда еще нас возили! На выставку, посвященную освоению космоса, где можно было увидеть кусок лунного грунта - он гастролировал тогда по всей стране, этот камень, добытый Армстронгом.
Концерт мы отпели благополучно, родители потешили свое тщеславие, и теперь можно объяснить, почему мы так серьезно пели о Ленине, хотя с малых лет были заражены политическим цинизмом и неуважением к тому, что в Азербайджане считалось советской властью. Поскольку мы другого не знали, то питали неуважение к этой власти, в принципе.
Несколькими месяцами раньше проходила городская комсомольская конференция, и на нее - впервые в истории города - были приглашены комсомольцы-школьники. Произошло это с подачи новой заведующей отдела школьного комсомола - Светы Агниашвили. Мы ее уважали и любили, а поскольку наша школа была самой сильной в городе и вторая - в республике, то Света бывала у нас часто.
Конференция проходила в зале Дворца культуры завода Синтетического Каучука. Этот богатый завод был нашим шефом. Заводской ДК был самый большой в городе, а в нашей школе, благодаря шефам, танцы на вечерах происходили не под магнитофон, как в более бедных школах, а обязательно под ВИА, что приводило в исступление всю городскую молодежь, и все рвались на наши вечера. Шефы приглашали нас на свои вечера - в этот самый ДК, где распорядитель всегда начинал танцы вальсом и всегда - со мной: я думаю, что была такой тощей и легкой, что меня было нетрудно таскать по кругу. Правда, я и танцевала неплохо...
И вот сидим мы на конференции, что-то слушаем, что-то - нет. Слушаем Свету, как она ругает городское начальство за то, что нас не держат за людей, а ведь мы тоже комсомольцы, слушаем нашу старшую вожатую - Галину Васильевну - которая и пионерами, и нами заведует. Хлопаем обеим, потом начинается игра в " слова ", морской бой и " меррики ". В " Маленьком принце " мальчик нарисовал шляпу и спросил взрослых, не страшно ли им. На вопрос, что может быть страшного в шляпе, он ответил, что это никакая не шляпа, а удав, проглотивший слона. Вот этот рисунок - " меррик ". Это было тогдашним писком - мы все время придумывали меррики, и у многих здорово получалось.
Сидим, конференция катится по накатанным рельсам, и вдруг от входных дверей в конце зала послышался какой-то шум, перешедший в крик, свист и дикие вопли. Все вскочили с мест, чтобы увидеть, что там происходит, и обнаружили, что по проходу между рядами идет...Ленин. В зале творилось нечто невообразимое. Народ орал, свистел, лез по креслам, чтобы потрогать " вождя " . Я сидела в кресле у прохода, и он, поравнявшись со мной, вдруг остановился, протянул мне руку и спросил: " Ну-с, как идет учеба? " - " Отлично ," - ответила я. " Молодец, молодец, это архиважно, стране нужны образованные люди," - картаво сказал " Ленин ", после чего влез на сцену и выдал знаменитую речь: " Учиться, учиться и учиться..." Да, это было событие!
Все разъяснилось очень просто. Всегда были актеры, игравшие роли вождей и членов правительства. В те времена Ленина играл артист Смирнов. По каким-то делам он приехал в Баку, и наши умные комсомольские начальники придумали пригласить его на конференцию.
Так что, когда мы серьезно выпевали: " Лееенииин вседа живоооой ", - мы не были голословны, мы знали: так оно и есть.