То, что в России культ «невинной жертвы» существует даже на бытовом уровне, мне всегда казалось самоочевидным. Волочить на постель бессвязно мычащего и блюющего алкоголика некоторые не устают лишь потому, что он смутно напоминает «страдающую плоть», безвинно бьющуюся в путах повседневности. При этом женщина, которая тащит, пыхтя, сие бессмысленное и орущее тело, уворачиваясь от его брыкливого каблука, в глубине души чувствует, что сама она гораздо полнее воплощает собой «жертву», добровольно приносимую и оттого – священную…


«Невинная жертва» – чистый и светлый образ, рождающий лишь сострадание и освященный христианской традицией. Но человек, хронически пребывающий в роли «жертвы», давно вызывает у меня совсем иные чувства, чем «положено» к нему испытывать, исходя из его священного статуса… От нее (или от него) вечно слышишь, как ужасно ей не повезло с родителями или обстоятельствами детства, как цинично ее предали и как несправедливо обошлись. Жалость, сочувствие, слезы наворачиваются на глаза один-два-три раза при этом рассказе…

Но когда с человеком всегда ужасно обходятся и перед ним всегда виноват кто-то другой, поневоле рождаются настойчивые подозрения: а вдруг он и не хочет играть иную роль в этой жизни?! Может, ему не просто больно, а еще и удобно быть таким, какой он есть? Каждый порой чувствует себя «жертвой обстоятельств», над которыми он не властен. Однако временное, преходящее переживание беспомощности совсем не похоже на состояние человека, для которого обиженность - основа самоощущения…

Вот и опять накатило раздражение при одном только виде давней знакомой: заискивающий голос, взгляд снизу, напряженная поза - слегка «на полусогнутых», как будто человек физически пытается стать ниже. Весь внешний облик должен демонстрировать послушание и зависимость от более сильного. Но тогда почему внутри этой согбенной фигуры ощущается железный стержень, настойчивость? Как удается ей с такой несгибаемой жесткостью навязывать окружающим свою схему отношений: «Ты – сильный, а я – слабая. И ты должен мне помочь»?

***

Мне кажется, что одна из причин этой скрытой, но угадываемой внутри жесткости – то, что «жертва» слишком держится за прошлое. Постоянно, утром, днем и вечером она помнит об обидах, которые ей когда-то нанесли, и о несчастьях, которые она претерпела. Она помнит о них, когда ложится и когда встает, потому что это – ее личный, персональный «Ветхий завет», история ее злоключений, залог ее «исключительности».

Или вот еще одно пришедшее на ум объяснение: она, верно, слишком хорошо оценила преимущества «бесплатной помощи». Поняла, что из-за ее бывших страданий ей положены скидки и льготы (например, потоки людского внимания и времени, чужого участия). Эта ничем неутолимая требовательность «жертвы», контрастирующая с ее беспомощным видом, обескураживает и изумляет одновременно. Ошарашивает сама способность обратить в капитал беспомощность, извлекать прибыль из беззащитности!

Хотя поневоле упрекаешь себя в бесчувственности: ах, как ужасна ее давняя незабываемая обида… Или, например, сегодняшняя, о которой она повествует. Ведь в тот момент, когда все происходило, - оно должно обжигать настоящей, реальной болью!
А, может, «жертва» тайно про себя отслеживала: «Ага, вот оно… Опять ко мне несправедливы! Опять все идет по моему сценарию! Ну что я говорила!…»? Нет, это уж слишком… Конечно, она страдала. Но почему же тогда она с такой радостью об этом рассказывает?!

***

Думаю, что разделение между реальной «жертвой» и «жертвой-манипулятором» происходит именно по линии времени. «Жертва» может превращаться в жертву прямо сейчас, в данный момент, вот буквально сию минуту, когда все это происходит. Но «жертва» могла оказаться жертвой и когда-то – в давнем прошлом, ушедшем и почти не оставившем следов. И теперь она уже жертва - только в собственной памяти.
Одна испытывает реальную боль в настоящем. А другая, возможно, тоже ее испытывает, когда ее заново обижают, но много больше энергии вкладывает в то, чтобы потом об этой обиде помнить. Ей слишком важно сохранить полюбившийся образ, уже освоенные правила игры…

Давно замечено, что «жертву» от «мученика» отличает обращенность к прошлому. «Мученик» не будет особенно жаловаться на жизнь, - не то что «жертва». Он станет самого себя изнурять обязательствами, заваливать работой и непосильной нагрузкой, не спать ночами, за кем-нибудь непрерывно ухаживать и искать тех, кто нуждается в помощи. А на расспросы окружающих отвечать: «Да, нет… Все хорошо», - но таким тоном, что только бесчувственный камень не поймет, каково ему приходится на самом деле.

И все-таки в глубине души «мученик» нацелен на будущее – на тот долгожданный момент, когда его усилия будут признаны и оценены по заслугам. Другое дело, что жизнь и человеческая неблагодарность этот момент непрерывно отодвигают, как линию горизонта. Но «мученик» не в убытке: ведь именно черствость окружающих и создает основу для тайного ощущения им своей «исключительности». Эмоционально он все время переживает взбадривающий контраст между своими сверхъестественными усилиями и их недооцененностью. Так что, как и «жертва обстоятельств», он получает именно то, к чему стремится.

Все же главное отличие - «мученик» пребывает один на один со своими непосильными тяготами. А «жертва» - это парное явление. Она существует только вместе с обидчиком. Именно наличие обидчика поддерживает ее «священный статус»: он – плохой, она – хорошая. Он – угнетатель, она – терпеливый объект угнетения. Конечно, когда «жертву» обижают в настоящем, прямо здесь и сейчас, нет никаких разделений и оценок… Только сочувствие и помощь!

Но если прошло время… Если все давно позади, и была возможность осмыслить произошедшее, а «жертва» в комфорте пьет чай на чьей-то кухне, рассказывая о былых обидах, то ситуация радикально меняется. Постоянно возвращаясь эмоциональной памятью к прошлому, «жертва» не только себя – она и обидчика навеки приковывает к лобному месту: «Сиди здесь и не шевелись!». Ведь если ее обидчик когда-нибудь изменится и станет «хорошим», что останется от обиженной «жертвы» и ее «священного статуса»? На каком основании она потребует к себе преувеличенного внимания и сочувствия? И почему ей тогда будет положено что-то особенное, - в отличие от других? Может, этим и объясняется тайное высокомерие жертвы по отношению к обидчику и ее неистребимый консерватизм?

***

К этому простому открытию лично мне пришлось идти очень долго. Не сразу понялось на примере разных житейских ситуаций, что именно страдающей стороне чаще всего никаких перемен и не нужно. Обидчик мог уже много раз пожалеть о прошлом. Но в душе «жертвы» его прежний «скверный» образ запечатлен навеки: «ты – сволочь, и другим быть не можешь!». Ненависть, по временам переполняющая «невинную жертву», может испугать не на шутку…

А все потому, что она черпает силы из разделения. В противном случае ей пришлось бы заглянуть в себя и найти внутри все те отпавшие, отколовшиеся части, которые она видит снаружи – не только «жертву», но и «насильника». Не будь у нее внутри потенциала «насильника», откуда бы взяла она столько безжалостности и энергии, чтобы мысленно приковать своего обидчика к прошлому и не дать ему шелохнуться? Откуда бы взялись и силы, чтобы капать ему на темечко ритмично падающими укорами-напоминаниями: «ты - плохой, ты - плохой, ты - плохой…»?

Выход для «жертвы», конечно, есть, и это – прощение. Открыть клетку и выпустить своего обидчика на свободу… Пусть летит! Вот только - как это сделать? Отменить собственные бунтующие чувства, искреннее и горячее желание стереть обидчика в порошок? Да и как признать его деяния простительными, когда он, сволочь такая… - и все заново. Замкнутый круг. Придется пройти всю тропинку заново, чтобы все-таки разглядеть среди травы и пыли то место, куда выпали сквозь дыру в кармане ключи понимания. А без них и домой не попадешь…

Итак, «жертва-сейчас» и «жертва-в-собственной-памяти»… «Жертву-сейчас» жалко, «жертва-в-памяти» - коварный манипулятор. Так, это уже было… Что еще? Обиженная «жертва» не хочет простить. Она стремится привлечь к себе внимание… Не то. Была у меня еще версия про «национальное самосознание»… Ведь «культ жертвы», представление о беспомощности «жертвы» как о чем-то сакральном и заслуживающем религиозного поклонения, составляет самое ядро российского менталитета.

Возможно, слишком долгая привычка к рабству, когда монголо-татарское иго органично перетекает в крепостное право, на долгие века законсервировало в российском человеке ощущение себя трогательной «невинной жертвой». Породило религиозное почитание, сакрализацию этого детски беспомощного состояния: будто бы оно само по себе является «священным», безо всяких дополнительных усилий… И если быть «жертвой» настолько почетно в смысле религиозного статуса, то тогда зачем что-то менять в ее положении?

***

Нет, вспоминалось еще и что-то другое, не менее важное… Про ненасытимость и жадность «жертвы», которой почему-то всегда мало внимания, сколько она его не получай. Она все время его просит, как птенец, тянущийся из гнезда...
Некоторые психологи пишут, что первая эмоциональная реакция на окружающий мир у младенцев вырастает из зависти. И «жертвы обстоятельств» мучаются, по их мнению, именно завистью. Но, мне кажется, зависть развивается уже после жадности, как результат неудачи: «Не удалось! Не удалось захватить, заглотнуть самый большой кусок. Все. Я – ничтожество, я – слабый… А вот у того здоровяка наверняка нет проблем».

Значит, жадность в душе – первее зависти? Наверное, она входит в человека сразу после страха. Страх – самое первое человеческое переживание после рождения. Затем поверх наслаивается жадность как способ этот страх заглушить – стать как можно «больше», раздуться, заглотнуть в себя целый мир. Следующий слой души, когда обнаруживается, что проглотить мир младенцу почему-то не удается, заполоняет уже зависть - переживание своей «незначительности», ущербности, слабости. Потом, после нее, подступает ревность - обеспокоенное, встревоженное требование внимания…

Душа так же судорожно учится дышать, как и тело. Образ дыхания важен, на мой взгляд, потому, что во многих наших страстях и переживаниях очевидны две самых заметных тенденции – это сжатие и расширение, как вдох и выдох. Вот на человека накатывает страх: он сжимается, пытается сократиться, исчезнуть, чтобы его не раздавила, не уничтожила страшная реальность.
Дальше надвигается жадность: человек расширяется, раздувается как лягушка. Он торопится заглотнуть самый огромный кусок. Заглотнуть как можно больше и как можно быстрее!

Собственно, в жадности заключено целых два стремления – «схватить больше» и «схватить быстрее». Это – отчаянная попытка уничтожить пространство и время, отменить их как ненавистные рамки, ограничивающие «эго». Следом наваливается зависть: снова - сокращение, сжатие, уменьшение собственного размера. Мучительное сравнение своей «невзрачности» с солидностью и весомостью окружающих… Но вот уже подступает и ревность, а вместе с ней – и новая фаза увеличения. Мы не только «разбухаем» вширь, стремясь стать как можно больше во внимании нужного нам человека, но и распространяемся вглубь, проникая в его отношения с другими людьми, стремясь стать всеми ими.
Это уже похоже на судорожные попытки выпрыгнуть из своего тела, стать больше его или стать меньше.

***

Нет, где-то должен быть выход… Невозможно вечно колотиться «между молотом и наковальней», сжиматься и расширяться… Время! Ключ к прощению – время. Полностью, целиком оказаться в своем теперешнем времени… Весь я был разделен на части: огромная часть меня – в прошлом, там, где обиды, преследования и я - «невинная жертва»; где я - слаб, а обидчик мой - силен. И есть кусочек меня в настоящем, кусочек, который уже не такой, иной, изменившийся, уже видящий все по-другому.

Как мне «собраться» в единое целое? Как поместить себя в настоящее полностью, целиком? Только через терпеливое пребывание в этом конкретном теле, через собственное дыхание: вдох – выдох, вход – выход… Спокойное, ровное дыхание. Вдох не важнее выдоха, а выдох – не важнее вдоха. Все внутрь - и наружу… Вобрать в себя «обидчика» и «жертву» как равные кусочки себя. Дать им отразиться друг в друге – как в зеркале.

И лишь затем потихоньку приблизиться к особой форме примирения «жертвы» с обидчиком – жертвоприношению. Обидчик и «жертва» встречаются и объединяются в том, кто осознанно приносит жертву. А это дело, как известно, требует безжалостности… Невозможно принести что-либо в жертву, отождествляя себя не с занесшим нож, а с трепещущей ланью.

Почти первое, что вспоминается при слове «жертвоприношение», - Авраам и детский голос Исаака: «Отец мой!… Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?». И в ответ ему - и навстречу - выплывает из глубины будущего другая гора… Как призыв и предчувствие - готовность бросить на алтарь даже собственное сердце. Ведь именно его - вместе с сыном - предстояло поразить Аврааму.

Но нам, тихим и мирным «жертвам обстоятельств», вполне достаточно обойтись «малой кровью». Хотя бы покончить с банальной жалостью к ноющей изнутри – а заодно и извне - «невинной страдалице». Увидеть ее без прикрас - поднимающуюся в гору суровую и непреклонную жертву, ведущую на заклание своего обидчика.

Отсюда: http://tania-al.livejournal.com/122977.html