Музыка:

Инна Желанная - Всадники

Я не сразу понял стихи. Школьная зубрежка рифм и строф вызывала у меня стойкие ассоциации со стоматологическим кабинетом. Уже поздно, надо спать - а я все путаюсь и злюсь; кладу книжку под подушку и встаю раньше - доучивать. Но все равно на уроке приходится подглядывать краем глаза на страницы...здесь не до красоты...

Но однажды школьная библиотекарша попросила меня отнести списанные книги на помойку. Большая их часть, конечно, осталась у меня в рюкзаке; среди них было несколько покетбуков в мягкой обложке - антология современной польской поэзии, каким-то чудом изданная в девяностые. Ян Рыбович, Станислав Мисаковский, нобелевский лаурет Чеслав Милош, которого Бродский назвал самым смелым поэтом эпохи...

Я задыхался, когда читал их. Я останавливался и перечитывал одно стихотворение по нескольку раз, прежде чем приняться за следующее. В своем седьмом классе я даже не представлял, что бывают и такие стихи. Я угадывал дерзость и мудрость между строк. Я читал и читал и читал - и они сами оказывались в моей памяти, где я, юный радушный хозяин, предлагал им стол и кров.

Потом был Маяковский, потом названная сестра Ада Вин с ее гениальными строчками, за ней Бродский, потом все остальные - да и я сам тоже что-то где-то...

Жаль, но польские книги так и разошлись по друзьям. Найти их уже невозможно, а в Рунете этих стихов очень мало.

Но знаете, когда я оказался в Польше, то сразу понял, что для меня это страна текста, страна языка, так похожего на мой, но записанного совершенно другими буквами.
Пусть даже милая польская продавщица в книжном никогда не слышала этих фамилий.

Под катом - еще одно фото из Познани



Переводы - Андрей Базилевский

Ян Рыбович

КОМПОТ ИЗ РЕВЕНЯ

Не помню имени твоего,
не помню, какие были у тебя глаза и волосы.
Не знаю, когда это было и где,
и что было до и после.

Лишь иногда, осторожно
отыскиваю в памяти тот жест,
которым ты
поставила передо мной компот из ревеня.

И тут же в панике, в испуге прячу
движение руки твоей -
обратно, в глубину, в забвенье,
чтоб не сойти от нежности
с ума.


СТРАНА НАОБОРОТ

В этой Стране поэты похожи на идиотов,
писатели – на кретинов,
политики – на юродивых,
живые – на мертвецов.
В этой Стране мужчины притворяются сопляками,
женщины – девками,
дети – взрослыми,
а мертвецы живут, как живые.
В этой Стране хлеб – из дерьма,
водка – из желчи,
деньги – из дыма,
и только подонки здесь равны себе.

Безумие жителей этой Страны
почти гениально.
Им остается сделать только один
шаг вперед.


ТАБЛЕТКИ ИЗ СЛОВ

кому не больно,
тот стихов не пишет.
зачем ему?
стихи пишут те,
кому больно,
пишут, как будто от этого
что-то изменится...
стихи пишут те,
кому не помогает
ни одно
обезболивающее.
для них стихи -
успокаивающие
таблетки из слов.

трудно сказать,
что и где именно
болит у поэта.
эта боль
похожа на боль
в ноге у человека,
которому
отняли ногу...

писать стихи -
все равно что пытаться
пошевелить
ампутированной ногой.


СТИХИ О ПЛАЧЕ

кто умеет плакать,
тот умеет любить.
и умеет ненавидеть.
кто умеет плакать
― тот умеет быть человеком.
кто умеет плакать
― не стыдится слез.
кто умеет плакать
― тот не плакса.
плач ― орудие нападения
и белый флаг капитуляции.
плач ― отторжение избытка радости,
грозящего разрывом сердца.
шарики воды,
химический состав которых можно
подвергнуть анализу.
и часть человека,
проанализировать которую невозможно.
смех сквозь слезы
― тоже плач,
только веселый.
плач отчаяния
― брат агонии.

о том, как плачут дети, ―
ни слова.
мешают слезы.


Еще несколько стихов и потрясающий рассказ здесь - http://www.lisagura.narod.ru/


Станислав Мисаковский.

БУМАЖНЫЙ МИСАКОВСКИЙ.

На перекрестке улиц Победы и Свободы меня задержал патруль.
- Предъявите паспорт!
Это меня не удивило, с некоторых пор такое случается нередко. Я достал бумажник. Полицейский перелистал страницы, проверил записи, печати, взглянул на меня. Тут мне стало как-то нехорошо. Вдруг, думаю, в чертах моего лица обнаружится какое-нибудь несоответствие, отличие от фотографии в паспорте. Но он закрыл документ и, продолжая держать его в руке, спросил:
- Куда направляетесь?
- К Мисаковскому.
- К Мисаковскому, к Мисаковскому, - повторил он, словно что-то припоминая.
Потом опять открыл паспорт и, прочитав фамилию, уточнил:
- К Станиславу?
- Так точно. К Станиславу Мисаковскому.
Он замолчал. На лице его отразилась тревога.
- А вы уверены, что застанете его дома?
- Не знаю, посмотрим.
- Что вам от него нужно?
- Хочу познакомиться. Есть у нас кой-какие счеты, мы не совсем согласны друг с другом.
- Я вижу, у вас дурные намерения. Может, вы его убить задумали?
- Он вполне заслужил.
- По закону это деяние наказуемо, - пригрозил полицейский.
- На меня закон не распространяется.
- Закон обязателен для всех.
- Он обязателен для Мисаковского, - ответил я спокойно.
Патрульный смерил меня взглядом с головы до пят и, немного поколебавшись, заключил:
- То есть для вас.
- Нет, не для меня! - воскликнул я решительно. - Он обязателен для того, - я показал на бумажонку, - которого вы держите в руках. А у меня с ним нет ничего общего. Его прицепили ко мне, как метку на ухо корове, чтоб узнавать в стаде. Отождествляя меня с ним, вы наносите мне оскорбление!
- Интересно, интересно, - сказал он, подумав. Потом вытащил свисток и стал звать на помощь.

СОБАКИ

Меня настигли собаки. Набросились, злобно лая, вцепились в полы плаща. Самый свирепый пес прыгнул на грудь, стараясь добраться до горла.
Стоявшие рядом люди равнодушно взирали на происходящее.
- Спасите! - кричал я, но лица их были бесстрастны.
Собаки содрали с меня остатки одежды, принялись рвать тело. Когда я без сил рухнул наземь, они неожиданно потеряли ко мне всякий интерес и яростно накинулись на стоявших рядом.
Вскоре, приоткрыв веки, я увидел, что все пространство вокруг вымощено лежащими вповалку людьми.
"Эти бестии, - понял я, - вовсе не жаждут крови. Все, что им нужно, - наша унизительная покорность".


РАЗВЕ Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА

Разве я не имею права
говорю я
на свою головную боль
на свой дефект зрения
разве я не имею права
думать иначе
чем предписывает обычай
не слушать советов
не прибегать ни к чьим услугам
быть уверенным в себе
без гарантии
неприкосновенности
не идти на компромиссы
не убегать от себя
не замыкаться в себе
и если уж сесть
так не на тот
а на этот
стул
разве я не имею права
вырваться из шаблона
параграфа
устава
и вместо того чтоб идти налево
идти без команды
или стоять на месте
вбив себе в голову
что это
единственный выход из положения
разве я не имею права

Я НЕ СКАЗАЛ

Один сказал: мы были
другой сказал: мы будем
они ждали что я
скажу: мы...
но я не сказал
я не был уверен
что мы существуем


Чеслав Милош

ДИТЯ ЕВРОПЫ
Мы, чьи легкие впитывают свежесть утра,
чьи глаза восхищаются зеленью ветки в мае,
- мы лучше тех, которые (вздох) погибли.

Мы, кто смакует успехи восточной кухни,
кто оценить способен нюансы ласки,
- мы лучше тех, кто лежит в могилах.

От пещи огненной, от колючки,
за которой пулями вечная осень свищет,
нас спасла наша хитрость и знанье жизни.

Другим достались простреливаемые участки
и наши призывы не уступать ни пяди.
Нам же выпали мысли про обреченность дела.

Выбирая меж собственной смертью и смертью друга,
мы склонялись к последней, думая: только быстро.

Мы запирали двери газовых камер, крали
хлеб, понимая, что завтра - кошмарнее, чем сегодня.

Как положенно людям, мы познали добро и зло.
Наша подлая мудрость себе не имеет равных.

Признаем доказанным, что мы лучше
пылких, слабых, наивных,- не оценивших жизни.

2

Цени прискорбное знанье, дитя Европы,
получившее по завещанью готические соборы,
церкви в стиле барокко, синагоги с картавым
клекотом горя, труды Декарта,
Спинозу и громкое слово "честь".
Цени этот опыт, добытый в пору страха.

Твой практический разум схватывает на лету
недостатки и выгоду всякой вещи.
Утонченность и скепсис гарантируют наслажденья,
невнятные примитивным душам.

Обладая писанным выше складом
ума, оцени глубину нижеследующего совета:
вбирай свежесть утра всей глубиною легких.

Прилагаем ряд жестких, но мудрых правил.

3

Никаких разговоров о триумфе силы.

В наши дни торжествует, усвой это, справедливость.

Не вспоминай о силе, чтоб не обвинили
в тайной приверженности к ошибочному ученью.

Обладающий властью обладает ей в силу
исторической логики. Воздай же должное оной.

Да не знают уста, излагающие ученье,
о руке, что подделывает результаты эксперемента.

Да не знает рука, подделывающая результаты,
ничего про уста, излагающие ученье.

Умей предсказать пожар с точностью до минуты.
Затем подожги свой дом, оправдывая предсказанье.

4

Выращивай древо лжи, но - из семени правды.
Не уважай лжеца, презирающего реальность.

Ложь должна быть логичней действительности. Усталый путник да отдохнет в ее разветвленной сени.

День посвятивши лжи, можешь вечером в узком
кругу хохотать, припомнив, как было на самом деле.

Мы - последние, чья изворотливость схожа
с отчаянием, чей цинизм еще источник смеха.

Уже подросло серьезное поколенье,
способное воспринять наши речи буквально.

5

Пусть слово твое значит не то, что значит,
но меру испорченной крови посредством слова.

Двусмысленность да пребудет твоим доспехом.
Сошли простые слова в недра энциклопедий.

Не оценивай слов, покуда из картотеки
не поступит сообщенья, кто их употребляет.

Жертвуй голосом разума ради голоса страсти.
Ибо первый на ход истории не влияет.

6

Не влюбляйся в страну: способна исчезнуть с карты.
Ни тем более в город: склонен лежать в руинах.

Не храни сувениров. Из твоего комода
может подняться дым, в котором ты задохнешься.

Не связывайся с людьми: они легко погибают.
Или, попав в беду, призывают на помощь.

Также вредно смотреть в озера детства:
подернуты ржавой ряской, они исказят твой облик.

7

Того, кто взывает к истории, редко перебивают.
Мертвецы не воскреснут, чтоб выдвинуть возраженья.

Можешь валить на них все, что тебе угодно.
Их реакцией будет всегда молчанье.

Из ночной глубины плывут их пустые лица...
Можешь придать им черты, которые пожелаешь.

Гордый властью над теми, кого не стало,
усовершенствуй и прошлое. По собственному подобью.

8

Смех, бывший некогда эхом правды,
нынче оружье врагов народа.

Объявляем оконченным век сатиры.
Хватит учтивых насмешек над пожилым тираном.

Суровые, как подобает борцам за правое дело,
позволим себе отныне только служебный юмор.

С сомкнутыми устами, решительно, но осторожно
вступим в эпоху пляшущего огня.
(Перевод И. Бродского )


КАМПО ДИ ФЬИОРИ

В Риме на Кампо ди Фьори
Корзины маслин и лимонов,
Булыжник вином забрызган
И лепестками цветов.
Креветок розовых груды
На лотках у торговок,
Черного винограда
Охапки и персиков пух.

Здесь, на Кампо ди Фьори,
Сжигали Джордано Бруно,
Палач в кольце любопытных
Мелко крестил огонь,
Но только угасло пламя —
И снова шумели таверны,
Корзины маслин и лимонов
Покачивались на головах.

Я вспомнил Кампо ди Фьори
В Варшаве, у карусели,
В погожий весенний вечер,
Под звуки польки лихой.
Залпы за стенами гетто
Глушила лихая полька,
И подлетали пары
В весеннюю теплую синь.

А ветер с домов горящих
Сносил голубкaми хлопья,
И едущие на карусели
Ловили их на лету.
Трепал он девушкам юбки,
Тот ветер с домов горящих,
Смеялись веселые толпы
В варшавский праздничный день.

Мораль извлекая, скажут,
Что римляне ли, варшавяне
Торгуют, смеются, любят
Близ мученического костра.
Другие, возможно, скажут
О бренности мира людского,
О том, что забвенье приходит
Прежде, чем пламень угас.

Я же тогда подумал
Об одиночестве в смерти,
О том, что, когда Джордано
Восходил на костер,
Не нашел ни единого слова
С человечеством попрощаться,
С человечеством, что оставалось,
В человеческом языке.

Спешили хлебнуть винишка,
Торговать мясцом осьминогов,
Корзины маслин и лимонов
Плыли в шуме толпы.
И он был от них далеким,
Как будто прошли столетья,
А им и мгновенья хватило
Взглянуть на последний взлет.

И эти — одни в своей смерти,
Уже забытые миром.
Как голос дальней планеты,
Язык наш уже им чужд.
Когда-то всё станет легендой,
Тогда, через многие годы,
На новом Кампо ди Фьори
Поэт разожжет мятеж.


Варшава — Страстная неделя, 1943

БЕДНЫЙ ХРИСТИАНИН СМОТРИТ НА ГЕТТО

Пчелы обживают красные потроха,
Муравьи обживают черные кости,
Начало распарыванья и растаптыванья шелка,
Начало дробленья стекла, дерева, меди, никеля, серебра,
Воздушного гипса, струн и духовых инструментов, хрусталя —

Пых! Фосфорическое пламя с желтой стены
Облизывает волосы людей и животных.
Пчелы обживают каморки легких,
Муравьи обживают белые кости,
Не выдерживает бумага, резина, шерсть, мешковина, лен,
Материя, хрящ, клетчатка, проволока, змеиная кожа,
Занялась и осела крыша, стены, оплавлен фундамент,
Осталась вытоптанная, песчаная, с обугленными стволами без листьев
Земля.

Роя туннель, медленно движется крот-охранник
С маленькой красной мигалкой на лбу.
Обследует закопанные тела, считает, пробирается дальше,
Различая человеческий пепел по цвету окалины,
Пепел каждого по радужным испареньям.

Пчелы обживают алые колеи,
Муравьи обживают след моего тела.
Боюсь, очень боюсь жандарма-крота.
Его мешков под глазами, как у патриарха,
Сиживавшего часто при блеске свечей,
Почитывая великую книгу судеб.

Что скажу ему — я, Жид Нового Благовещения,
Две тысячи лет надеющийся на возвращенье Христа?
Мой изувеченный труп откроется его взору,
Дав повод числить меня среди прислужников смерти:
Необрезанных.