Радио · "Мотыга · Джем"

Вот тут Colba@lj написал эссе. Дурной пример заразителен и я тоже захерачил эссе. Оно под катом, ибо большое.

Фотографии – окна в прошлое – больше всего напоминают мне секретики, которые мы делали в детстве из зеленых и прозрачных стеклышек. В земле выкапывался небольшой кармашек, куда складывались любовно разглаженные фантики, кусочки солдатиков и главное чудо – вкладыши с изображением гиг-роботов. Из роботов получались самые секретные секретики, потому что роботы были Японские. Отец привез их из японии в коробке с Жувачкой. Сама по себе жвачка особым чудом не казалась, а вот роботы выглядели круто. Делать секретики было прикольно в сентябре, когда земля еще теплая, влажная и пахнет грибами. Отыскивать осенние секретики весной – отдельное Приключение. Ибо только глупые пираты оставляют карты сокровищ, которые потом находят Всякие мудаки по этим самым картам. А умные пираты убивают всех свидетелей и хранят все приметы в памяти. Увы, после учебного года голова обычно забита всякой ненужной хуйней, поэтому действительно важные вещи могут слегка стереться из памяти. Но тем интереснее находить позеленевшие и чудом уцелевшие после долгой зимы секретики. Пролежав долгие месяцы под снегом, искаженные зеленой поверхностью стекла, они напоминали винтажные этикетки коллекционных вин. А стоили, конечно, неизмеримо дороже, чем любая сулея с нектаром.

Самые лучшие фотографии всегда похожи на эти секретики. Мутноватые, покрытые странными пятнами, чуть надорванные, нечеткие, передержанные или, наоборот, слушком блеклые, они тут же начинают нашептывать кучу историй, стоит лишь прикоснуться к ним. Стоит лишь прикоснуться.

Моя любимая фотография, мой любимый секретик: четыре мальчика-зайчика. Нам по шестнадцать. Мы умны, некрасивы, недостаточно развиты физически, за исключением Шурки, которому тринадцать, но у него по всему лицу и шее уже растет борода, поэтому ему можно ходить за водкой. Нам еще «не отпускают». Поэтому мы отдаем ему свои талоны на спиртное. Водки обычно трудно достать, поэтому он приносит приторный малиновый портвейн, который мы пьем на осеннем морозном воздухе, в котором повсюду разлит греховный аромат рок-н-ролла, нашего Единственного Бога.

Мы умны, некрасивы и бедны, как церковные крысы. Некрасивы, как щенята-подростки. У кого-то из нас с собой нож, у кого-то в кармане брякает горсть стальных шариков. Жизнь трудна. На наших подбородках легким облачком пара клубится пух. Мы всегда готовы драться или бежать. Драться до смерти или бежать до тех пор, пока кровь не пойдет горлом. Мы умны и некрасивы, но наши глаза светятся, как новогодние шарики.

Сейчас все иначе.

Потом жизнь начала вычитать нас из общей рамки.

Минус один… Я совсем плохо соображал, когда толкнул ногой дверь разделочной. Я плохо слышал, как служитель морга, оставив недоеденный бутерброд, что-то говорил мне. Я плохо понимал, почему какие-то люди держат меня за руки и не дают посмотреть на оцинкованный стол за стенкой, на котором лежит Шурка. Врач-патанатом, совсем молоденькая что-то сказала. Я переспросил. Слишком красивая для патанатома. «Да, теоретическая возможность насильственного удушения была», терпеливо ответила она. «Я хочу тебя выебать», подумал я, но не сказал, потому что упал. Галстук сбился набок и заколка больно ткнула в грудь. Мороз на улице едко кусал мои уши и я еще выпил. Потом еще. Потом я поехал домой. По дороге я подрался и сильно избил пятерых человек, «нанеся им травмы различной степени тяжести», как сказала бы молодая патанатом с красивыми и пустыми глазами.

Минус два… Стас сказал, что у него День Рождения. Я спросил, почему он расстроен, ведь это вообще-то Хороший Праздник. Он сказал, что ехал из Мухосранска и видел, как за окном автобуса, прямо напротив того окна, за которым он сидел, «запорожец» не справился с управлением, его начало крутить, водитель вылетел не то через окно, не то через распахнувшуюся дверь, он летел далеко, как тряпичная кукла, и пока автобус притормаживал, водитель все летел и летел, а «запорожец» кувыркался, как спичечный коробок, автобус наконец остановился, водитель замер на земле и тут «запорожец» догнал его, упав жестяным боком прямо на голову. Пассажиры закричали. Ноги старика дергались еще несколько минут. Женщина рядом со Стасом блевала, как заведенная. … Мы сильно выпили, Стас немного развеселился, а потом уснул. Через какое-то время я хотел снова повидаться с ним. Не стоит, сказала мне наша общая подружка. – Почему, удивился я. – Ты помнишь, он всегда ездил на автобусе? – Да. – Он попал в аварию и автобус каким-то образом переехал ему голову. – Голову? – Да. Голову. Он сейчас… немного не тот человек, которого ты помнишь. – Он жив? – Ну в принципе жив. Говорят, может быть когда-нибудь… Она не договорила, а мне вдруг стало жутковато переспрашивать.

Минус три… Через какое-то время Серж сказал, что лечение электрошоком хоть и не самое приятное, скорее даже просто пиздец какое неприятное, но, в принципе, оно помогает. Он по крайней мере уже не боится голосов. Почти не боится. Он рассказал, что когда Пол Маккартни подарил своей тетке большой новый дом, то напомнил ее давнишнюю, еще добитловскую фразу: «гитарой на жизнь не заработать». Серж засмеялся, а потом посетовал, что условняк у него уже кончился, но вот «активно-динамическое наблюдение» с него врач снимать не хочет. Я купил ему пива и сигарет «Честерфилд». О, рок-н-ролльные сигареты, обрадовался Серж. Он не покупает их сам. У «инвалидов по башке» мизерная пенсия.

…Некрасивые, умные и слишком юные. На этой случайно сделанной фотографии мы словно картинки из секретика. Из настоящего секретика. Того, что расскажет кучу историй, стоит к нему лишь прикоснуться. Стоит только прикоснуться.