Расстраивающийся (покинутый) в любви забывает, что в любви он не человек, он забывает, что люди любят друг друга не за человеческое (тем более поначалу), а за лучшее вещественное.
Ощущая, что выбранный тобой хорошая вещь – крепкая, подвижная, многофункциональная – ты радуешься обладанию им.
Любящим приятно чувствовать друг друга предметами, на фоне неовеществленного, невключенного в их отношения остального человеческого. Любящие видят друг друга дополнительным рельефом, неким дивайсом -ускорением скудной антропоморфной типичной модели.
Но расставание все меняет. Хорошо тому, кто успел пересесть на следующий вид транспорта.
Тот же, кто остался обездвиженным, тому, кто остался просто человеком - теперь невыносимо им быть, особенно на фоне недавней, утраченной мобильности.
Оставшийся не может быть ни вещью, ни человеком - в нем еще сильна уже неприложимая предметная инерция, мешающая ему принять вернувшуюся органику.
Оставшийся ощущает свою человечность, как уродство, как ненужность, как недееспособность.
Он себя видит сломанной вещью, которая всегда с ним. Ему уже не быть ни совершенным предметом, ни человеком, радующимся своей естественности.
И тогда ему приходит на помощь Бог, как Deus ex machina, как тот, кто возьмет на себя неудачу в самоконструировании.
Бог для оставшегося будет той уже недоступной, совершенной вещью, которая разделит вещественное и человеческое в условиях полной герметичности и анонимности их взаимной любви.