Сопротивление или вызов?
Итак, как удостоверяет Бодрийяр, социальное не может быть репрезентировано, но может быть лишь симулировано. Молчание молчаливого большинства «не является молчанием, которое не говорит, но это – молчание, которое отказывается выступать от своего имени… слишком далекое, чтобы быть формой отчуждения, оно является абсолютным оружием». Массы по Бодрийяру не являются субъектами (истории, суверенных государств, желания), но объектами. Массы подстрекаются к артикуляции, политическому и общественному участию, взаимодействию, их призывают голосовать и с ними консультируются, им льстят СМИ и политиканы, - все это бесконечно убеждает их, что они не так просты, доверчивы. Все это предлагается им вроде бы безвозмездно, но затем, оказывается, что от них требуется взамен быть «социальными», то есть культурными, образованными, ответственными. Но отказываются принимать подобные качества: они – возмездие и месть объекта. Как потенциальный объект научного исследования, массы уклоняются от любой объективной формы изучения, потому что они «отсылают идентичные конформистские сигналы, тождественные закодированные ответы, с невыносимо соответствующим требованиям конформизмом». Любому заданному вопросу они будут давать «правильный» конформистский ответ, но такая абсурдистская процедура создает лишь «циркулярную правду», где истина не в реальном (ответе), а в вопросе.
Под влиянием патафизики Альфреда Жарри, определенной в свое время самим Жарри, как «наука воображаемых решений», Бодрийяр описывает массы как «патафизику социального». Социология, как «тяжеловесная метафизика социального», не способна постигнуть массы. Социология, как любая наука, является метафизической, потому что она базируется на фундаментальной вере в референциальную связь реального праксиса с теоретической функционирующей дисциплиной: «ученый не верит по-настоящему в материю или живые существа, если не способен дать «объективных» ответов на задаваемые им вопросы». Здесь предстает проблематика гиперконформности Бодрийяра, заимствованная у Жарри. Таким образом, социология может сказать либо нечто относящееся к воображаемым решениям, либо вообще ничего.
Сопротивление использует множество форм: допустим, молчание масс или индивидуальное «погружение в приватное». И Бодрийяр приходит к парадоксальному выводу, что весомая доза сопротивления зиждется на системном «социальном» (обязательное образование, медицина, социальное обеспечение, СМИ). Гиперконформизм оказывается современной стратегией сопротивления, связанной с масс-медиа и цифровой эпохой. Массы принимают всё и переадресует всё это в отражающий блок, не требуя никакого иного кода, ни иных значений, принимая, в конечном счете, без сопротивления , чтобы опрокинуть всё в безадресную и неопределенную сферу, короче – в безвестную бездну.
Все-таки Бодрийяр не забывал рефлектировать о сопротивлении, как это пытаются утверждать его марксистские критики – Келлнер и Каллиникос. Бодрийяр в свою очередь теоретизирует в не- или постмарксистской манере, которая сама по себе неприемлема для классических марксистов. По мнению Бодрийяра, эффективное сопротивление не может быть диалектическим, потому что синтез и окончательное решение принадлежит динамике капиталистической системе, ведь именно она постоянно модифицируется через семиотический код. Другими словами критический анализ абсорбируется симуляцией: обвинения в расизме, сексизме, гомофобии, или эксплуатации «третьего мира», система выворачивает наоборот, представляя свои, обновленные знаки. Поэтому для Бодрийяра единственной полноценной стратегией является аннулирование устоявшихся значений знаков и доведение их до абсолютной неопределённости. В продолжении этого стоит сказать, что «массы, видя, что не будет никакой эмансипации и система не будет отменена, выдвигают специфическую гиперлогику». Интересно, что некогда полезные для первого и второго порядков апатия и инерция граждан, теперь вынуждают систему с усилиями конструировать как активную аудиторию в целом, так и отдельных граждан-активистов. Массы смешиваются. Они отбрасывают апатию и инерцию назад в систему, но в результате возникает двойственная гипер-апатия и гипер-инерция. Массы как сила аннулирования совершает процедуру «обратной симуляции», делая саму систему проглоченной. «Вызов не является диалектическим… это – процесс извлечения структурных положений из каждого термина, или субъектов положений каждого антагонизма… Обменная ценность более не логична. Это – логика ниспровержения положений ценности и значения. Протагонист сопротивления всегда относится в суицидальном положении, но это торжествующее самоубийство через разрушение ценности и значения, когда возникший Другой не является всеобщим эквивалентом или всеобъемлющим ответом».
Чтобы вникнуть в рефлексию Бодрийяра, необходимо дифференцировать взаимоотношения между остатком, излишком и понятием вызова (сопротивления). Поскольку, по Бодрийяру, понятие полезности было доминирующим принципом первого порядка, и вряд ли могло быть превзойденным, принцип пользы (потребления) конституировал фундаментальную этику (функционирует лишь в симуляции дефицита и излишка). Утилитаризм оказался жестокой и разочаровывающей моральной конвенцией. Жизнь редуцируется до потребительской ценности; смерть же вырезана, удалена и, соответственно, необратима. Смерть ничего не стоит. Вызов и самоубийство возвращают смерть «из небытия»; они повторно осуществляют системное конструирование жизни-и-смерти на уровне символических отношений. Самоубийственный вызов отменяет «жизнь как потребительскую стоимость» с помощью наделения жизни символическими аспектами, даруя ей судьбоносную силу, которая невыносима для системы. В результате получается загадочная универсальная процедура: не всё должно быть полностью изменено, но должен остаться исключительный остаток. Отсюда столь парадоксальное высказывание. «Социальное существует на двойственном базисе производства остатков и их уничтожении. Если бы можно было пожертвовать всем благом, то люди потеряли бы смысл реального. Если бы все блага стали доступными, люди потеряли бы смысл полезного и бесполезного. Социальное существует, заботясь о бесполезном потреблении остатков так, чтобы людей можно было назначить на полезное управление их жизней».
Именно этому феномену потребительского самоуправления нужно бросить вызов, но эффективно этот вызов реализуется через встраивание системного разделения жизни-и-смерти в бинарные оппозиции. Система эквивалентностей – знаковая стоимость, меновая стоимость, потребительская стоимость – должна быть разрушена. Система охраняет эквивалентность через «контролируемые траты», которые оказываются аналогом церемониальной системы потлача для современного консюмеристского общества. Современные общества более не совершают ритуальных жертвоприношений, но в действительности они совершают множество трат на войне, в гонке потребления, дорожных происшествиях, либо по доказательной иллюстрации Бодрийяра: в исследованиях космоса, ракетных системах, сверхзвуковых полетах на самолете. Однако Бодрийяр считает, что внезапный и диспропорциональный возврат излишка в систему (допустим, на социальные нужды) угрожает ей полноценным крушением. Эти неопределенные, далеко не развитые, но все-таки предельно занимательные предположения пока кажутся отложенными и несформированными, но впоследствии они будут вызревать в бодрийяровском теоретизировании терроризма.