Привожу второй фрагмент из книги Бриша (первый см. здесь) — с небольшими комментариями и полезным сопоставлением позиций Бриша (относительно диады мать-младенец) и Кейсмента (относительно диады аналитик-пациент).

Но прежде, чем изложить обозначенную тему, не могу не привести пример, подтвердивший мои слова о главной заслуге Боулби: он обосновал несводимость привязанности к кормлению — аналогично более раннему разделению Винникоттом держания (холдинга) и кормления, — и придал своей концепции в целом отчетливо антикартезианскую направленность, что сделало ее приемлемой для академической науки и породило лавину эмпирических исследований. Тем самым психоаналитики получили возможность привлекать все эти исследования для обоснования своих выводов, уже особо не беспокоясь о том, насколько их выводы относительно поведения человеческого ребенка применимы к остальным животным видам.

Пример, как не трудно догадаться, предоставил Бриш: хотя Боулби решительно отверг концепции переходного объекта и тревоги восьмимесячного, как не имеющих аналогов в животном мире, Бриш в своем изложении теории привязанности и ее применения в практике психоанализа специально остановился на вкладе Винникотта в эту теорию, включив сюда и «нет такой вещи как младенец», и холдинг, и переходный объект. Слова Бриша о последнем выглядят как прямая измена антикартезианскому знамени Боулби: «Именно Виннекотту мы обязаны появлением понятий “переходный объект” и “переходный феномен”» (77, 85). Аналогичной изменой является и подчеркнутое согласие Бриша с концепцией «тревоги восьмимесячного» Шпица (95, 106)

Теперь — к ошибкам в проявлении чуткости и их пользе. Бриш пишет:

«Младенцы не только воспринимают чуткость значимых для них взрослых на уровне поведения в конкретной ситуации ухода и формируют по отношению к ним надежную привязанность, но и благодаря эмпатийной вербализации состояний аффекта чувствуют себя понятыми, пусть даже по уровню своего развития они еще не в состоянии понять декларативного содержания слов матери. Таким образом, видимо, важную роль играют просодические компоненты речи матери (такие как интонация, мелодия, ритм, громкость), которые улавливают и передают младенцу его внутреннее и внешнее состояние, так что малыш чувствует, что его эмпатийно поняли.

Большое значение имеет также синхронность, взаимность и реципрокность во взаимодействии матери и младенца: если взаимодействие было чрезмерно синхронным или в значительной степени асинхронным с малой долей реципрокности, то такие дети в возрасте одного года чаще отличались ненадежной привязанностью. Напротив, когда взаимодействие характеризовалось наличием стадий синхронного и обоюдного обмена в общении между матерью и ребенком, наряду с так называемыми «недоразумениями» (недопониманием) во взаимодействии, которые замечались и исправлялись матерью, то у детей закономерно присутствовала надежная привязанность. Эти результаты указывают на то, что формированию надежной привязанности особенно способствует средняя степень ритмической координации последовательных интеракций между матерью и младенцем. Совершенная синхронная коммуникация, очевидно, не является оптимальным условием эмоционального развития. Наоборот, воспринятые и исправленные случаи недопонимания могут положительно сказаться на формировании привязанности, способствуя развитию отношений матери и ребенка, если выражены не настолько ярко, что взаимодействие полностью прерывается или даже начинает терять свою целостность» (с. 56-57).

О важности «оптимальной фрустрации» психоаналитики писали множество раз, писали применительно и к психическому развитию в диаде мать-младенец, и, в особенности, — в диаде аналитик-пациент. А вот о пользе непреднамеренных и исправленных ошибок если и писали, то крайне редко. Как принято говорить среди российских чиновников: мы это делаем крайне редко, а чаще всего — никогда.

Пожалуй, наиболее точное объяснение необходимости «оптимальной фрустрации» в психическом развитии ребенка предложил Винникотт. Вот его слова из статьи «Переходные объекты и переходные явления» (1953 [1951]), вошедшей почти без изменений в качестве первой главы в книгу «Игра и реальность» (1971):

«Достаточно хорошая «мать» (ею необязательно должна быть родная мать) — это мать, которая активно приспосабливается к потребностям ребенка, причем ее адаптация постепенно уменьшается в соответствии с растущей способностью ребенка объяснять отсутствие адаптации и терпеть результаты фрустрации. <…> Хорошая мать, как я уже говорил, начинает с практически полного приспособления к потребностям своего ребенка, и с течением времени степень такого приспособления уменьшается по мере возрастающей способности ребенка справляться с ее невниманием. <…>

Если все пойдет на лад, младенец научится извлекать пользу из своего опыта фрустрации, поскольку отсутствие постоянного внимания к его желаниям приведет к тому, что объекты станут реальными, то есть ненавистными или любимыми. Из этого следует, что если все пойдет на лад, то длительное, неослабное внимание к его потребностям будет выводить ребенка из равновесия, так как адаптация подобного рода похожа на чудо, а объект, который ведет себя идеально, становится не лучше, чем чистая галлюцинация. Тем не менее, вначале приспособление к ребенку должно быть практически полным. Если этого не произойдет, он не сможет приобрести способность переживать взаимоотношения с внешней реальностью и сформировать представления об этой реальности».

Однако, о пользе исправления ошибок у Винникотта нет ни слова…

Два известные мне случая описания ценности исправленных ошибок появились совсем недавно. Слова Бриша о пользе психическому развитию ребенка такой сложной для исполнения операции как «непреднамеренное недопонимание с последующим исправлением и достижением понимания» написаны в 2009. Бриш ссылается на исследование, опубликованное в 2001 года, а значит, его слова, приведенные выше, появились только во 2-м издании его книги.

В 2002 году о пользе схожих ситуаций в психоаналитической практике писал Кейсмент, похоже, один из самых талантливых последователей Винникотта: «Обучение на наших ошибках», Глава 6, Алматы, 2005, с. 99-116 (другой перевод: «Обучаясь на собственных ошибках. М., 2011). Цитирую по переводу 2005 года.

Прежде всего, Кейсмент ссылается на Винникотта (1963), впервые указавшего на возможность достижения успеха в результате неудачи аналитика:

«Что же может быть достаточным для оздоровления наших пациентов? В конечном счете, пациент использует промашки аналитика, иногда — весьма незначительные, возможно, даже спровоцированные пациентом <…>, и нам следует примириться с тем, что нас в определенном смысле не так поймут. Действующим фактором теперь является ненависть к аналитику за промашки, которые, по сути, возникают как факторы окружающей среды, находящиеся вне сферы всемогущего контроля младенца, но теперь отыгрываемые в переносе. Таким образом, в конечном счете, мы преуспеваем тогда, когда терпим неудачу — недоглядев за пациентом».

(В приведенных словах Винникотта нетрудно увидеть предвосхищение его концепции использования объекта; но эта концепция выходит за рамки темы моего сообщения.)

Затем Кейсмент излагает клинический материал из собственной практики:

«Перед тем, как перейти к клиническому материалу, я, вероятно, должен подчеркнуть, что в описанном ниже случае я обнаружил, что совершаю ряд совершенно необычных ошибок. На первый взгляд, может показаться, что они являются результатом небрежности и невнимательности. И я вынужден признать, что и то, и другое в какой-то степени имело место. Но все же странность заключается в том, что я был весьма заинтересован, чтобы не подвести этого пациента во время возобновленного им анализа. Так как же подобное могло случиться? Меня это до сих пор удивляет. И не менее важный вопрос: как могло получиться, что мои ошибки стали положительным поворотным моментом всего анализа этого пациента? Иногда, вопреки наши сознательным намерениям, мы оказываемся втянутыми пациентом в определенные динамические взаимодействия, которые выходят за пределы нашего познания».

Случай, представленный Кейсментом в качестве примера собственных ошибок, оказавших благотворное влияние на ход его психоаналитической работы, привожу с сокращениями.

«В ходе первого анализа я многое узнал о детстве мистера Т. Так, в частности, основная травма в его жизни была связана с тем, что его бабушка умерла в тот самый день, когда он родился». Из-за такого совпадения его мать «не смогла в полной мере оплакать смерть своей матери, и, в то же время, отпраздновать рождение сына. Итак, мистер Т. оказался на руках у депрессивной и тревожной матери, которая, может, испытывала трудности, чтоб быть истинно предъявленной ему эмоционально или быть доступной в своих откликах. В возрасте четырех с половиной лет на мистера Т. обрушилось двойное несчастье: родился младший брат и вскоре после этого его отправили в детский сад». <…>

«На протяжении первых лет жизни у мистера Т. сложилось представление о матери, как о совершенно хрупком создании. Она не только не могла никуда выйти, но даже дома часто испытывала выраженную тревогу. В особенности, как он заметил, ей тяжело было справляться с малейшим проявлением его огорчений. По сути, мистер Т. научился выявлять малейшее проявление тревоги у матери, чтобы не расстраивать ее еще больше. <…>

Мистер Т. стал чувствовать, что это его обязанность — утешать свою маму, что бы ее ни расстроило. С раннего возраста сложилось так, что он был единственным членом семьи, способным что-то предпринять, когда мать, рыдая, закрывалась в своей комнате. Он стучался к ней в дверь, умоляя впустить, чтобы он смог утешить и успокоить ее. Во многих смыслах он поистине стал для собственной матери маленькой мамой (и даже маленьким терапевтом)». <…>

«Затем мы подошли к критическому периоду, <…> когда мистер Т. стал постепенно доверять мне свои переживания. Теперь эти переживания перестали быть опасными <…>. Он мог приносить в анализ неприятные переживания и прямо их выражать, чего он никогда не мог себе позволить с матерью. И его симптоматика постепенно стала исчезать». <…>

Постепенно мистер Т. признал, что он достиг того, чего ожидал от анализа, и даже многого из того, на что не смел и надеяться. Таким образом, почти через четыре с половиной года мистер Т. закончил анализ со значительным улучшением.

Однако, оглядываясь назад, я прихожу к пониманию, что основные изменения пациента за первый период анализа были достигнуты благодаря открытию, что я могу лучше его матери заботиться о его эмоциональных потребностях».

См. далее