Уходить, исчезать – это чертить линию. Самое высокое предназначение литературы, по мнению Лоуренса: «Уйти, уйти, исчезнуть... Пересечь горизонт, проникнуть в другую жизнь». Линия бегства, ускользания и есть детерриториализация. Французам это мало что говорит. Конечно, они обращаются в бегство, как и все остальные, но считают, что убегать значит уходить от мира, в мистику или в искусство, или же, что это своего рода трусость, так как устраняешься от обязательств и ответственности. Спасаться бегством вовсе не значит отказываться от действия, нет ничего действеннее побега. Ничего более отличного от воображения. Это в то же время означает: «обращать в бегство» – не обязательно кого-нибудь, а обращать в бегство что-нибудь, делать пробоину в системе, как в водопроводной трубе.

Бежать – это чертить линию, много линий, целую картографию. Мы открываем миры лишь на изломанном, долгом пути ускользания. Англо-американская литература постоянно показывает эти разрывы, персонажей, творящих траекторию бегства, творящих посредством этой траектории. Томас Харди, Мелвилл, Стивенсон, Вирджиния Вульф, Томас Вулф, Лоуренс, Фитцджеральд, Миллер, Керуак. У них все состоит из уходов, становления, прогонов, скачков, дьявольщины, связей с потусторонним. Они создают новую Землю, но возможно, что само движение земли и есть детерриториализация. В американской литературе преобладают географические линии: бегство на Запад, открытие, что настоящий восток находится на западе, ощущение границы как чего-то, что надо преодолеть, отодвинуть, превзойти. Становление географично по своей сути.

Обращаться в бегство – не значит путешествовать и даже не значит передвигаться. Во-первых, потому что есть путешествия на французский лад, слишком историчные, культурные и организованные, для которых существенно лишь перемещение личного «я». Во-вторых, бегство может осуществляться и на месте, как бездвижное путешествие.

Линия ускользания всегда предполагает предательство. Не вранье человека с положением, который заботится о своем грядущем, а предательство простолюдина, уже лишенного и прошлого, и будущего. Предательство направлено на силы постоянства, призванные нас удерживать, на устойчивые силы земли. Предательство определяется двойным отречением: человек отвратил лицо от Бога, отвратившего, в свою очередь, свой лик от человека. Через такое двойное отречение, через отворачивание лиц, проходит линия бегства, то есть детерриториализация человека.

Бог, отвернувшийся от человека, отвернувшегося от Бога – это, прежде всего, тема Ветхого Завета. Это история Каина, его линия ускользания. Это история Ионы: пророк опознается по тому, что выбирает противоположное направление, по сравнению с указанным ему Богом, и тем самым вернее следует божьей заповеди, чем если бы он был послушен. Как предатель, он взял зло на себя. Через Ветхий Завет все время проходят линии ускользания, линии разделения земли и вод.

«Великие открытия», великие экспедиции, предполагают не только неуверенность в том, что будет открыто, не только освоение чего-то неизвестного, но в то же время – изобретение линии ускользания и способность предавать: быть одиноким предателем, быть предателем всех – гневом божьим, Христофором Колумбом, и при этом Колумбом в образе становления-женщиной. Созидательный полет предателя противоположен плагиату вруна.

Ветхий Завет – не эпос и не трагедия, это первый роман, и англичанами он понимается как исток романа. Предатель – главный персонаж этого романа, его герой. Предатель в отношении мира преобладающих значений и установленного порядка. Он сильно отличается от обманщика: обманщик пытается завладеть устойчивыми данностями или завоевать территорию, или даже установить новый порядок. У обманщика большое будущее, но никакого становления. Священник, прорицатель – это обманщик, но экспериментатор – предатель.

В письме заключено становление-негром, становление-индейцем, при этом не обязательно говорить на наречии негров или краснокожих. Есть в письме и становление-животным, из чего не вытекает необходимость имитировать животных, «притворяться» животным в большей степени, чем это делает музыка Моцарта в отношении птиц, хотя вся она и проникнута становлением-птицей. У капитана Ахава происходит становление-китом, а не подражание киту.

Происходит именно не подражание, а сопряжение с другим.

Столь частые замолкания и самоубийства писателей, наверное, объясняется этим сопряжением наперекор их собственной природе, этим выпадом против нее. Быть предателем собственного биологического вида, быть предателем собственного пола, класса, собственного большинства – не таково ли условие письма? И быть также предателем письма.

Есть много людей, мечтающих быть предателями. Они изо всех сил верят, что смогли бы. И однако – все они лишь мелкие обманщики.

Какой обманщик не говорил себе: наконец-то я настоящий предатель! Но какой предатель не говорит себе также по вечерам: в конце концов, я лишь обманщик. Потому что быть предателем – трудно: надо творить. Терять при этом свою идентичность, свое лицо. Исчезать, превращаться в инкогнито.

Каковы же цель и исход письма? Дальше, чем становление-женщиной, становление-негром, становление-зверем и т. д., дальше становления-меньшинством, расположена еще и конечная задача – становления-незаметным.

Как разрушить саму нашу любовь, чтобы обрести наконец способность любить? Как стать незаметными?

Самый большой секрет – это когда скрывать больше нечего, но вас уже никому не достать.

Экспериментируйте, – и никогда не интерпретируйте.

Английская или американская литература – это процесс экспериментации. Интерпретации в ней положен конец.

Большим заблуждением, главной ошибкой было бы полагать, будто смысл линии ускользания – в том, чтобы убегать от жизни; что это бегство в воображаемое или в искусство. Как раз наоборот, бежать – это продуцировать реальность, творить жизнь, находить оружие.

На самом же деле, письмо существует не ради письма именно потому, что жизнь – это не личное дело каждого. Или, вернее, цель письма – в том, чтобы возвысить жизнь до состояния безличной силы.

Оно таким образом отказывалось бы от всякой территории, от всякой цели в себе. Почему мы пишем? Да потому, что дело вовсе не в письме. Бывает, что у писателя слабое здоровье, хрупкая конституция.

И все-таки он противостоит невротику, являясь своего рода Живущим с большой буквы (типа Спинозы, Ницше или Лоуренса) как раз в силу того, что он слишком слаб для жизни, проходящей сквозь него, или слишком чувствителен. У письма нет другой функции, кроме как быть потоком, сливающимся с другими потоками – с различными становлениями-меньшинствами. Поток – это нечто напряженное, мгновенное и изменяемое, нечто между созиданием и разрушением.

Только будучи детерриториализованным, поток может сопрягаться с другими потоками, которые детерриториализуют его еще больше, и наоборот. В становлении-зверем сопрягаются человек и зверь, при этом между ними нет никакого сходства, один не имитирует другого, но детерриториализуя его, лишь еще дальше отодвигает черту. Это система сдвигов и изменений посредством среды. Линия ускользания порождает все эти становления. У этой линии нет территории. Письмо управляет сопряжением и изменением потоков, с помощью которых жизнь ускользает от злопамятства людей, сообществ и королевств.

Фразы Керуака напоминают по сдержанности японский рисунок – это чистая линия, проводимая рукой, лишенной опоры, проходящая сквозь века и царства. Чтобы достичь подобной трезвости, нужно быть настоящим алкоголиком. Или вот, если взять фразы-равнины, линии-равнины Томаса Харди – равнина здесь не сюжет и не материя романа; просто поток современного письма сопрягается с потоком вечно существующей равнины. Это становление-равниной или, как у Миллера, становление-травой, – то, что он называет своим становлением-китайцем. Для Вирджинии Вульф и ее дара переходить из одного возраста в другой, из одного царства в другое, от одной стихии к другой – возможно, сыграла роль ее анорексия? Пишешь только по любви, всякое письмо – это любовное послание: литература как равная реальности. Умирать нужно только из-за любви, а не трагической смертью. И писать нужно только из-за смерти, или перестать писать из-за любви, или продолжать писать – и то и другое. Нет более важной, более проникновенной, более грандиозной книги о любви, чем Подземелья Керуака. Он не спрашивает себя, «что значит писать», потому что преисполнен необходимости письма, невозможности иного выбора, по сравнению с тем, что исходит от самого письма, при условии, что письмо, в свою очередь, является для него другим становлением, или вызвано другим становлением.

Письмо дает возможность возвышать жизнь над рамками личного, вместо того чтобы считать ее своим скудным секретом – темой для письма, существующего лишь ради письма. Увы, беда воображаемого и символического в том, что реальность всегда откладывается на завтра.