О груше и прочих жителях
Сегодня я познакомлю вас еще с одним жителем нашего двора. То есть с жительницей. Это груша, растущая напротив моих окон. Жизнь у нее вовсе не героическая, но только ли герои заслуживают того, чтобы о них рассказывали и чтобы ими гордились?
Грушу посадил мой сосед дядь Гриша, когда родилась его внучка Анька. Сейчас Аньке 30 лет - и груше тоже. И если Анька сейчас в самом ярком расцвете женской молодости, то возраст груши уже забальзаковский. Но ни в коем случае нельзя ей об этом говорить: она оскорбится! У нее до сих пор гордая стать, и она до сих пор - женщина! Причем необыкновенная, щедрая. Каждый год, без перерыва, без капризов и болезней она плодоносит, и каждый год - обильно. Каждую весну она надевает прекрасное пышное платье белого цвета - на зависть соседкам, невзрачным яблоням и всегда болезненной миниатюрной вишенке. И каждое лето густо покрывается яркими желто-оранжево-красными плодами:



Плоды некрупные, чуть ватноватые, но мягкие и отменно сладкие. Вот такие:






Вкусные. И сколько лет из-за них шли настоящие партизанские войны! Мальчишки всех окрестных дворов сбегались несанкционированно трясти ее, залезши на толстые узловатые ветки, - еще не созревшие зеленоватые грушки всегда неудержимо влекли к себе юные разбойничьи сердца. А наши подъездные старожилы и старожилки, бдительности которых позавидует любой участковый, грозно их гоняли: "А ну пошли отсюда, хулиганьё!". Мальчишки удирали, чтобы потом обязательно вернуться к таким манящим запретным плодам.
Впрочем, кто только из чужаков на них не покушался - не только мальчишки! В прошлом году я как-то услышала грозную, с матом, ругань еще одного своего любимого старика - маленького и шустрого дядь Васи, тоже соседа по лестничной площадке:
- Ты что делаешь, рожа? Ты ее сажал, чтобы бить? А ну пошел отсюда нах...й, пока я сам не вышел!
Один из мастеров-таджиков, ремонтирующих квартиру внизу, которую купила дружная семья из трех поколений, не желая выбирать грушки, лежащие под деревом, со всей дури долбил ногой по стволу - обтрясал свеженькие, каратист хренов.
Плоды созревают и падают под дерево. Соседи, особенно пенсионерки, аккуратно собирают их, лакомятся тут же, на лавочке, и несут домой. А что не возьмут - аккуратно складывают тут же на лавочку: пусть другие берут, не жадничать же, а оставлять под деревом жалко, сгниют.



И из года в год много лет подряд в какой-нибудь теплый золотой вечер повторялась одна и та же процедура, настоящий ритуал, традиция. Дядь Гриша, определив, что всё созрело, выходил самолично руководить сбором урожая от своей подопечной. "Таня, - звонил он мне в дверь, - бери ведерко, сейчас будем собирать".
Подтягивались жители с разной тарой. Вызывались, если ошивались неподалеку, те самые мальчишки, которых неделей ранее жестоко гоняли. Их тогда и командировали на те же ветки - трясти. А урожай всегда был так велик, что по маленькому ведерку или большому ковшику хватало всем. Я стеснялась выходить на сбор (что я, в магазине груш не куплю? пусть берут пенсионеры и ребятня) - но кто-нибудь из наших стариков заносил мне: "Таня, а ну бери давай!" Уже не откажешься - хватало и поесть (груши долго не лежат), и сварить компот. Ах, если бы вы знали, до чего вкусный, просто медовый компот из этих груш!
Этим летом старая груша, победившая свои годы, так же щедра, но уже - второй год подряд - не проводится ритуал обтрясания и сбора грушевого урожая. Старики, которые столько лет радели о ней, старятся. Уже полгода не выходит из дома некогда громкий и неугомонный, некогда горячий - живой порох! - дядь Гриша: он похудел, стал тих и слаб. Он серьезно болен. Когда я захожу к нему - взгляд его, уже беспомощно старческий, растерян и печален. В отличие от посаженного им дерева, он не может больше противостоять возрасту, он устал, ему скоро восемьдесят. Уже не модничает и потеряла интерес к жизни соседей и посиделкам во дворе, на лавочке под грушей, его нежно любимая жена, еще пять лет назад прехорошенькая теть Люба, которую он называет всегда только - Любушка. Еще бегает шнырьком дядь Вася, но я вижу, как трясутся его руки и согнулась спина, каких сил стоит ему уже не прежней мелкой припрыжистой побежкой, а чуть торопливым шагом ходить по своим делам. И я не могу не думать о том, что им, таким моим хорошим, осталось немного.
Эти люди - часть когда-то единой мозаики моей жизни, из которой постепенно выпадают образующие рисунок стекла.
А груша - стоит. И сейчас я слышу, как в ночной тишине с глухим стуком падают с нее плоды - ватноватые, но мягкие. Вкусные.