мир пахнет навозом, я пахну герленом.
репьи по грудь, на груди написано лонсдейл, в репьях спутниковая тарелка, незрелые ранетки на дереве, крапива в сандаликах, на кирпичах в большой кастрюле варится каша для свиней, на заборе цветные сушатся паласики, трусы и прочее тряпичное, днем, когда солнце - все как молоком белое и злое. малина же, не сладкая и водянистая, а я так думаю, что наверное потому, что не на крови, вот была бы она кладбищенская...хотя, какая там кровь, на кладбище. впрочем, лирика это все и том сойер. степь очень долга, небо низко, звезды жирны и в один небесный квадрат всю ночь тянутся на случку спутники. я пила соленую воду из фляги- здесь вся вода такая - даже чай соленый, а кофе тут не пьют; держалась за серое строение из серого дерева и слушала, как за забором кричит потревоженная голенастая курица, рыжая с черным - днем я ее ловила и пугала для интересу и из шалости, а теперь вот я ей наверное снюсь. у курицы осталась только хозяйка, потому что хозяина обменяли на два резиновых ремня для комбайна. но мне не жалко осиротевшую курицу, мне жалко себя. от тоски по миру я блевала - от того, что как будто весь свет этого мира покидает меня и плакала, от злости и отвращения, что весь свет этого мира покидает меня. а потом пришла белая собака с обрубленными ушами и все съела.
но этому я даже не удивилась.