как-то я и не заметил, что мою статью, подготовленную для конференции в Ясной Поляне в позапрошлом году, перепечатали карельские правозащитники.

чтобы не рыться в сайте (он не очень удобно структурирован), привожу текст под катом
Инакомыслие в провинциальном советском городе: 1950-е – 1980-е гг.
(на материалах Архангельского Севера) 

Историография протестного движения в Советском Союзе в 1950-х – 1980-х гг., по большому счету, представляет собой историографию различных форм инакомыслия в столичных городах. Автор наиболее подробного монографического исследования по истории инакомыслия, Л.М. Алексеева уделяет инакомыслию в «русской провинции» всего несколько страниц своей работы [2, 222–230]. Впрочем, и другие специалисты исследовали эту тему, в основном, на материалах Ленинграда и Москвы [15]. Помимо общественной жизни столиц достаточно хорошо исследованы национальные движения в союзных республиках [4] и выступления отдельных народов, в защиту своих прав (движение в поддержку репатриации крымских татар, борьба немцев и евреев за выезд из СССР). Работ об инакомыслии в советской провинции сравнительно немного. Среди них стоит выделить исследования сотрудников Государственного архива РФ, которые благодаря доступу к ранее засекреченным документам смогли дать достаточно подробную картину протестных выступлений по всему Советскому Союзу. [6; 7]
Сама модель «столицы – провинция» кажется чрезвычайно удобной для описания развития инакомыслия в советском обществе. Общественная жизнь столиц представляется более разнообразной, яркой, дающей больше возможностей в выборе стратегии поведения. Этой точки зрения придерживаются как исследователи, так и сами «провинциалы». Борис Вайль, называвший провинцию и лагерь двумя доминантами, сформировавшими его личность, считал при этом, что провинция – это «умственный застой, это консерватизм, духовное прозябание» [3, 7]. Обычно, выделяются следующие отличия общественной жизни в столицах и крупных городах СССР от ситуации в регионах:
• жители столиц имели больший доступ к интеллектуальным ресурсам: более высокий уровень образования в столичных вузах, доступ к собраниям центральных библиотек (в том числе, к спецхранам), изданиям с ограниченным кругом распространения, иноязычным публикациям;
• круг инакомыслящих в провинции был гораздо уже, чем в центральных городах, поэтому, единожды замеченный в протестных выступлениях гражданин, находился под особым вниманием КГБ. Эта опека лишала инакомыслящего возможности работать по специальности, грозила арестом и внесудебными преследованиями: «И у меня, и у моего мужа в Архангельске не было никакого будущего … Быть диссидентом в Архангельске – страшное дело», – делилась воспоминаниями в интервью Т.Е. Осипович, жена архангельского инакомыслящего А.И. Осиповича [11];
• новые формы независимой общественной жизни (правозащитные тактики, самиздат) появлялись и плодотворно использовались, в первую очередь, в столицах. Провинция только перенимала «передовой опыт».
Соглашаясь с этими тезисами «в первом приближении», заметим, что данная схема нуждается в некоторых дополнениях.
Действительно, в большинстве случаев провинция реагировала на процессы, происходившие в центре, и лишь иногда – на события, случавшиеся непосредственно в регионе (выступления рабочих в Новочеркасске и им подобные). Так, ХХ съезд КПСС и развенчание культа личности Сталина привели к независимому друг от друга формированию объединений оппозиционно настроенной молодежи по всей стране. В 1957–1958 гг. большинство таких кружков было раскрыто, а их организаторы и участники арестованы и осуждены. В некоторых случаях обвинения в «организационной деятельности» были сфальсифицированы, поскольку многие из «антисоветских кружков» представляли собой лишь компании единомышленников, дискутировавших о политике. 
В 1958 году в Архангельске были приговорены к восьми годам заключения Сергей Пирогов как организатор и Олег Тарасов как участник «антисоветской группы, созданной Пироговым». Пирогова арестовали, когда он вернулся в Архангельск из Ленинграда, где окончил экономический факультет ЛГУ, О.А. Тарасов, уроженец Ленинграда, был арестован по месту работы – в поселке Ворошиловском (ныне – г. Новодвинск). До этого на протяжении 1957 года Пирогов «на нелегальных сборищах группы … выступал с чтением лекций антисоветского содержания», Тарасов был активным участником этих «сборищ» [12, 1–2]. Арест всего двух участников группы, действовавшей, по мнению следствия, в трех городах РСФСР [12, 1] приводит к мысли о том, что как таковой «группы Пирогова» не существовало, а «деятельность» Сергея Кузьмича осуществлялась в узком кругу знакомых.
По истечению срока Пирогов вернулся в Архангельск, где вокруг него вновь сформировался «кружок» читавших самиздат и беседовавших о политике. Новый суд над С.К. Пироговым в 1974 году не повлек за собой ареста «антисоветской группы», хотя очевидцы вспоминают, что одной из целей следствия был поиск «организации». Причиной ареста Сергея Кузьмича Пирогова послужило распространение самиздата: «Сознавая антисоветскую направленность сборников “Хроника текущих событий”, Пирогов с их содержанием знакомил граждан, передавая для прочтения» [13, 2]. Распространение правозащитного бюллетеня «Хроника текущих событий» в качестве основного пункта обвинения позволяют признать, что суд над Пироговым являлся одним из следствий «Дела № 24» – судебной расправы над издателями «Хроники», повлекшей за собой аресты распространителей самиздата по всему СССР [2, 230–231]. Сеть корреспондентов и распространителей правозащитного бюллетеня, издававшегося с 1968 по 1983 гг., объединила московских правозащитников с провинциальными инакомыслящими, казавшимися до этого «молчаливым резистансом» [7, 5], фоном на котором разворачивалась деятельность столичных диссидентов. Возможность сообщить о нарушениях прав человека в своем регионе, обратиться за юридической помощью, получить более полную информацию о положении в стране создала вокруг «Хроники» свободное информационное поле, в котором наравне с москвичами и ленинградцами могли действовать жители провинции.
Судьба Сергея Кузьмича Пирогова позволяет выявить важную черту общественной жизни советской провинции – формирование свободомыслящих «групп» вокруг людей, осуществлявших связь между столицей и провинцией. Более того, выполненные Пироговым переводы произведений восточноевропейских марксистов давали возможность незнающим сербский или польский языки познакомиться с произведениями зарубежных авторов. Большинство статей, переведенных Пироговым, было опубликовано в газетах и журналах восточноевропейских компартий, официально распространявшихся в СССР. Но именно на основе этих вполне легальных переводов и трудов более чем легального Карла Маркса вызревала система взглядов, подвергавших жесткой критике современный Пирогову и его товарищам советский строй. Б.Б. Вайль, познакомившийся с Сергеем Кузьмичом уже в лагере, так оценивал значение переводческой деятельности Пирогова и его «коллег»: «Чтобы можно было читать эти газеты, эти молодые люди начали изучать польский и сербский языки. Они переводили отдельные статьи … и распространяли их среди друзей и знакомых. … Восточная Европа стала нам ближе именно через таких людей, взгляды которых квалифицировались властью как “ревизионизм”» [3, 81]. 
Пирогов не был единственной «фигурой-медиатором» в Архангельске 1950-х –1970-х. В 1964 году из Киева в Архангельск переехал журналист Юрий Чебанюк. Благодаря ему в областной молодежной газете «Северный комсомолец» были напечтаны стихи О.Э. Мандельштама, Н.Е. Горбаневской, проза Ф. Кафки, мемуары А.А. Ахматовой – многие из этих произведений впервые публиковались в советской прессе. В круг чтения друзей Чебанюка входили самиздатские копии романов Солженицына. «Все кругом давно обледенело, а мы у себя в “Северном комсомольце” все длили и длили оттепель…», – вспоминала вдова журналиста Л.В. Мельницкая [9, 155]. Оттепель в отдельно взятой газете кончилась в 1970-м году, когда Юрия Александровича уволили из редакции, а редактор газеты Б.Г. Суфтин был арестован по сфабрикованному обвинению в распространении порнографии. 
Представление о провинции, только как о культурном реципиенте столичных тенденций, является справедливым только отчасти. Обратный процесс также имел место, пусть и не в столь ярко выраженной форме. Памятники истории и культуры, расположенные вдали от столиц, природа российской глубинки и советских республик, удаленность от центра, сама по себе, привлекали к себе образованных, в том числе, инакомыслящих москвичей и ленинградцев (Коктебель, Средняя Азия, Тарту). Эти визиты были важны не только для провинциалов, но и для столичных «эмиссаров», многие из которых оставались «в захолустье» по собственной воле или, спасаясь от контролирующих органов.
В Архангельской области таким центром притяжения стали Соловецкие острова. В 1965 году на острове Анзер работали на пленэре будущие представители соц-арта, художники Э.В. Булатов и О.В. Васильев. С 1972 по 1973 гг. научным сотрудником Соловецкого музея-заповедника был поэт Ю.А. Кублановский. Интерес к Соловкам объясняется не только многовековой историей православного монастыря и красотой окружающей природы. Для многих Соловецкие острова стали символом страдания заключенных лагеря и тюрьмы 1920-х – 1930-х годов. 
Изучение истории Соловецких лагерей и тюрьмы находилось под негласным запретом до конца 1980-х гг., но с самого открытия Соловецкого музея-заповедника (1967) его сотрудники собирали материалы, связанные с лагерной историей, поддерживали связь с бывшими заключенными СЛОНа, рассказывали известные им факты на экскурсиях. Об этом вспоминает один из первых сотрудников музея Антонина Сошина: «Приезжали те, кто лагерь пережили и, конечно, много рассказов было. Мы даже пытались как-то записывать. Но однажды приехали представители КГБ, неожиданно нагрянули и все забрали» [14, 5]. Благодаря деятельности сотрудников Соловецкого музея-заповедника осуществлялась связь не только между жителями столиц и провинции, но и между представителями разных поколений. Общение с бывшими заключенными становилось альтернативным, не доступным в столице ресурсом получения информации о закрытых страницах советской истории. Некоторым музейщикам изучение лагерного периода истории Соловков стоило карьеры: в 1970 г. были уволены первые научные сотрудники музея-заповедника Александр Осипович и Евгений Абрамов, бывшие студенты ЛГУ, исключенные из университета за участие в подпольной организации. 
Другой причиной, повлиявшей на их увольнение, было распространение самиздата. Об этом также можно узнать из интервью А.А. Сошиной, подготовленном к сорокалетию Соловецкого музея-заповедника: 
«У меня до сих пор хранится с тех пор – я сама перепечатала – американский двухтомник Мандельштама. 
Мы сидели долгими зимними вечерами, у нас была машинка, все печатали: Цветаеву, Гумилева... Что касается прозы, первая книга, которую я приехала на Соловки и прочитала, была “Неугасимая лампада” Ширяева . <…> и “Архипелаг ГУЛАГ”, конечно, до нас сразу же дошел» [14, 5].
Вообще тиражирование и распространение самиздата было наиболее распространенной формой неофициальной общественной деятельности в советской провинции 1950-х – 1980-х гг. В основном, в машинописи и фотокопиях распространялась не издававшаяся в Советском Союзе по различным причинам художественная литература, произведения религиозного и философского содержания, реже – политические работы. Появление в регионах СССР оригинальных самиздатских произведений политического характера было гораздо более редким. Пока с уверенностью можно говорить только об одном таком случае в Архангельской области. В начале 1970-х гг. пенсионер А.И. Загайнов «написал произведение “Метаморфоза XX века”, на 291 листе, о перерождении КПСС в партию меньшевиков, размножил рукопись в 9 экземплярах» [1, 747].
Каждый регион СССР обладал собственными чертами общественной жизни, способствовавшими или препятствовавшими развитию инакомыслия. Говоря об Архангельской области, следует назвать еще две особенности, без учета которых картина общественной жизни будет неполной. 
На протяжении нескольких веков Север был местом ссылки и заключения инакомыслящих. Многие заключенные, освободившись, были вынуждены остаться в Архангельской области, ссыльные и высланные из центральных городов граждане включались в общественную жизнь региона. Их влияние на формирование инакомыслящей среды в Архангельске нуждается в серьезном осмыслении – недостаток свидетельств об их деятельности не позволяет пока прийти к однозначным выводам. Воспоминания заключенных сталинского времени, как уже было указано, становились альтернативным источником информации о советской истории. 
Архангельск являлся морским портом международного значения. Общение с иностранцами и советскими моряками дальнего плавания давало возможность не только получить представление о жизни за рубежом, приобрести модные вещи и аудиозаписи современных исполнителей, но и получить изданную за рубежом русскоязычную литературу – «тамиздат». Общение с иностранными моряками контролировалось через систему «Интерклубов» и непосредственно КГБ, провоз тамиздата советскими моряками пресечь было значительно сложнее. Органы госбезопасности фиксировали случаи распространения крамольной литературы: «На многих иностранных судах имеется антисоветская литература (журналы и газеты), которые иностранцы стараются снести на берег и распространить среди нашего населения. Имеются факты, когда эту литературу они сбрасывают с судов на причалы в виде ненужной макулатуры (бумаги)» [5, 28]. 
Особо стоит отметить общесоюзную тенденцию 1950-х – 1960-х гг. – попытки к бегству через границу. В портовом Архангельске осуществить их, казалось, гораздо легче, но с уверенностью можно говорить только о неудавшихся. Так, четвертый выпуск «Хроники текущих событий» сообщает о судьбе архангельского грузчика Михаила Конухова, пытавшегося перейти в британское подданство [10]. Его солагерник, Анатолий Марченко так объясняет причины, подтолкнувшие Конухова к отказу от советского гражданства. Выполняющий тяжелую низкооплачиваемую работу молодой человек каждый день «видит иностранных матросов – они хорошо одеты, и хоть по-русски не разговаривают, а все понять можно, что на свою жизнь не жалуются и не рвутся поскорее переехать на жительство к нам, на родину мирового пролетариата» [8, 280]. Данный случай требует более подробного исследования, поскольку «Хроника» сообщает об осуждении Конухова по статье 64-1 УК РСФСР (Измена родине) [10], Марченко говорит, что «его судили за хранение иностранной валюты, какой-то литературы…» [8, 285], в документальном сборнике «58/10» упоминается лишь об осуждении Конухова за антисоветскую агитацию и пропаганду [1, 670], что не исключает привлечение к ответственности и по другим статьям УК РСФСР. Важным является замечание Марченко о том, что «таких зэков много, в одной только аварийной бригаде несколько» [8, 285] – попытка пересечь государственную границу или отказ от возвращения на родину из заграничной поездки казались многим гражданам СССР единственно возможными способами изменить свою жизнь к лучшему. В какой-то мере эта форма протеста была стихийной реакцией на несовершенства советского строя – далеко не все «изменники родины» хорошо представляли себе жизнь в эмиграции и имели сколько-нибудь подробный план действий после пересечения границы. Некоторые из них были арестованы после возвращения из-за границы, где они не смогли прижиться.
Краткий обзор истории инакомыслия на Архангельском Севере позволяет выявить особенности проявления форм несогласия с советским строем и противостояния тоталитаризму в советской провинции 1950-х – 1980-х годов. Сравнительно узкий круг инакомыслящих и специфика работы контролирующих органов не давали проявиться открытой форме сопротивления тоталитаризму – диссидентству, но в то же самое время позволяли действовать подпольно или использовать для выражения своих мыслей официальные структуры. Люди, связывавшие столицы и провинцию, давали жителям регионов возможность воспользоваться недоступными другим способом интеллектуальными ресурсами, но в то же время в провинции использовались альтернативные источники информации, к которым обращались и жители столиц. Учитывая эти отличия провинциального инакомыслия от столичного, можно избежать поверхностных выводов и определить значение русской провинции в формировании и развитии инакомыслия в СССР 1950-х –1980-х гг.


Литература:
1. 58/10. Надзорные производства Прокуратуры СССР по делам об антисоветской агитации и пропаганде. Март 1953–1991. Аннотированный каталог. / Под ред. В.А. Козлова и С.В. Мироненко; М., 1999.
2. Алексеева Л.М. История инакомыслия в СССР. Новейший период. М.–Вильнюс, 1992.
3. Вайль Б.Б. Особо опасный. Харьков, 2005.
4. Захаров Б. Нарис iсторïi дисидентського руху в Украïнi (1956–1987). Харкiв, 2003.
5. Информация секретарю обкома ВКП(б) от 9 марта 1951 г. // ОДСПИ ГААО Ф. 296, Оп. 2, Д. 1088, Л-л. 28–29.
6. Козлов В.А. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953–1985 гг. М. 2006.
7. Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982 гг. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР. / Под ред. В.А. Козлова и С.В. Мироненко. М., 2005. 
8. Марченко А.Т. Мои показания. М., 2005.
9. Мельницкая Л. В. Давняя песня в нашей судьбе // Соловецкое море. Вып. 1, 2002.
10. О некоторых заключенных, осужденных за измену родине // Хроника текущих событий, Вып. 4, 1969(?)
11. Осипович Т.Е.: «Быть в Архангельске диссидентом - страшное дело» / журн. Исупов Д. // Архангельск. 1998. 3 марта. С. 4.

12. Приговор по делу Пирогова С.К. от 22 мая 1974 г. (копия копии) // Личный архив автора.
13. Приговор по делу Пирогова С.К. и Тарасова О.А. от 12 февраля 1958 г. (копия копии) // Личный архив автора.
14. Сошина А.А.: «Я нигде бы не смогла так интересно общаться…» // Соловецкий вестник. 2007. № 8(57). С. 4–8.
15. Фирсов Б.М. Разномыслие в СССР. 1940-е – 1960-е годы. История, теория и практика. СПб., 2008
Дмитрий Козлов