|
|
Пишет ng68 (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} ng68)@ 2008-03-22 01:07:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ЛИШЬ ПУГОВИЦЫ УЦЕЛЕЛИ
Подумала, что будет продуктивно вывесить другие
(кроме давно уже вывешенной моей рецензии)
материалы, опубликованные в «Новой Польше» (2007, №10)
после варшавской премьеры «Катыни».
Збигнев Херберт
ПУГОВИЦЫ
Лишь пуговицы уцелели
и вот выходят на поверхность
свидетелями преступленья
которое не опровергнуть
число тех жертв Ты знаешь Боже
и смилуешься Ты над ними
но как их плоть воскреснуть может
коль стала глиной в липкой глине
то облако летит то птица
вновь из земли побег полез
и в вышних тихо тихо тихо
и мглой дымит смоленский лес
лишь пуговицы уцелели
голос умолкших что истлели
лишь пуговицы уцелели
от их мундиров и шинелей
Анджей Вайда:
Это стихотворение Херберта — по сей день единственное в польской литературе произведение на катынскую тему, которое затрагивает мое воображение. Как мог бы выглядеть кинофильм о Катыни? Трагедия польских офицеров до сих пор не отразилась ни в романе, ни в кино по многим причинам. Пятьдесят лет на страже лжи по катынскому делу стояла «Народная Польша», но полтора десятка лет свободы давали шанс снять кино, литературные произведения могли бы и раньше возникнуть в эмиграции, куда не достигала рука советской цензуры. И всё-таки...
Тайна, как я думаю, кроется не в самой теме, а в подходе к ней. Смерть офицеров была делом решенным уже тогда, когда войска НКВД взяли их в плен после 17 сентября 1939 года. Если решено было уничтожить всех военнопленных, то их поведение в лагере не имело никакого значения. Мучительные допросы офицеров служили скорее тому, чтобы дать занятие персоналу НКВД, нежели какой бы то ни было селекции на непреклонных и готовых к сотрудничеству. В конце концов всем досталась одна и та же судьба. Таким образом, ускользает важный драматический момент — участие жертвы. Да и противоположная сторона, офицеры и солдаты НКВД, не проявляют никаких человеческих рефлексов. Выполняют свое, и на этом кончается их роль. Может, поэтому до сих пор у нас есть только плач Кшиштофа Пендерецкого и стихотворение Херберта — два произведения, достойные этой темы.
Анджей Вайда
Из книги «КАТЫНЬ»
В состав книги, выпущенной к премьере фильма, входит множество кинокадров и почти весь сценарий (авторы сценария — Анджей Вайда, Владислав Пасиковский, Пшемыслав Новаковский, по роману Анджея Мулярчика «Post mortem»), составленная Анджеем Кшиштофом Кунертом хроника «Преступление и ложь. Календарь катынского преступления. 1939-2005», сопровождающаяся документами, фотографиями, картами, высказывания ряда участников фильма и, разумеется, проходящие через всю книгу высказывания и размышления Анджея Вайды.
*
Если Катынь была преступлением против польской интеллигенции, так как среди офицеров огромную часть составляли врачи, профессора, преподаватели многих университетов, гимназические учителя и юристы, то точно так же следует оценить массовые аресты, произведенные гитлеровцами в краковском Ягеллонском университета: 6 ноября там были арестованы и вывезены в лагерь уничтожения Заксенхаузен все профессора, которые явились на лекцию д-ра Мюллера, уверенные, что речь пойдет об условиях, на которых Alma Mater Cracoviensis продолжит свою деятельность.
Как Сталин, так и Гитлер понимали, что преградой на пути их планов относительно Польши стоит интеллигенция. Сознание этого заставило меня обратиться к очевидцам событий 6 ноября 1939 года и перенести их на экран.
В одном из сидящих в зале профессоров нетрудно найти отца ротмистра Анджея.
Зато меня поразила хранящаяся по сей день в университетском музее коробка с прахом — одна из тех, в которых семьям «возвращали» прах жертв, замученных в лагере уничтожения.
*
Прототип непреклонной жены генерала я нашел в небольшой главе книги Янковского и Мищака «Возвращение в Катынь», где они пишут о генеральше Сморавинской, которую немецкая пропаганда пыталась заставить выступить перед микрофоном после оглашения катынских списков в Люблине. Эта и другие сцены: одинокий Рождественский сочельник без мужа, сабля генерала, которую привозит прятавшая ее во время оккупации прислуга, резкость генеральши [Данута Стенка] в разговоре с Ежи [Анджей Хыра] — офицером, чудом убереженным от катынского уничтожения, теперь офицером Людового Войска Польского, — это комбинация многих сцен, порожденных одним описанием реального прототипа. Я не имел счастья лично знать генеральшу Сморавинскую, но воображение подсказало мне образ женщины непримиримой, безгранично преданной делу правды о катынском преступлении.
*
Настоящая тема для фильма о Катыни — тайна и ложь, которые на протяжении долгих лет делали это преступление запретной темой — окончательным «критерием проверки лояльности по отношению к СССР». Но что из того, что сегодня правда общеизвестна, а документы, переданные властями России, содержат приказ о ликвидации лагерей с подписью Сталина? Единственной темой для киноповести об этом преступлении остаются не жертвы, а их семьи, задающиеся вопросом: «Почему?» — и не находящие никакого осмысленного ответа.
С этой точки зрения я вижу мой фильм о Катыни как повесть о семье, разлученной навсегда, о великих иллюзиях и грубой правде. Одним словом, фильм об индивидуальном страдании, а не о вездесущей политике. Поэтому я обхожу вопросы, на которые ответы уже даны, и даю образы с гораздо бóльшим эмоциональным наполнением. (...)
Поэтому я придал сценарию форму личной повести, до боли жестокой, герои которой — не те, кто погибает, но женщины, которые ждут, живя надеждой каждый день и каждую минуту, переживают муки неведения и ожидания возврата. Пусть это ожидание станет темой киноповести. Верное и нерушимое — в уверенности, что достаточно открыть дверь, а в нее войдет долгожданный мужчина — муж и отец! (...)
Капитан Якуб Вайда, командуя ротой, 18 сентября двинулся из Ковеля на юг вместе с оперативной группой полковника Коца. 20 сентября на рассвете они перешли Буг в Городле, проведя по пути несколько стычек с украинцами, а в Люблинском воеводстве — с немецкими частями, в том числе крупный бой с мотомехчастями под Полихной; капитан Вайда до темноты вел бой вместе со своей ротой на левом фланге. На следующий день вечером польские части столкнулись под Дрволей с колонной советских танков. В полдень 1 октября танки окружили группировку в населенном пункте Момоты, от поляков потребовали сложить оружие.
Когда полковник Коц прочитал приказ о капитуляции, то, по воспоминаниям Ежи Ожминковского, «капитан Вайда плакал от отчаяния, как ребенок». «Это был командир, который не столько приказывал, сколько вел людей. Он был замечательный человек, спокойный, уравновешенный, добрый и полный заботы о солдатах, мягкий и в то же время отважный и настроенный глубоко патриотически».
Советский командир выразил недовольство тем, что полковник Коц вел бой против его танков. На возражение Коца, что он защищал польскую землю, тот ответил». Но теперь здесь мы господа». Полковник возразил: «Fortuna variabilis, Deus autem mirabilis». «Сержант, знающий русский язык, не сумел (а может, не хотел) перевести эту реплику, — рассказывает в письме очевидец разговора и прибавляет: — Я стоял рядом с капитаном Вайдой в последний раз; потом нас разделили по чинам».
Таким был мой отец, но остальные тоже воспитывались в той же школе Веры, Надежды и Любви. (...)
Как показать сегодня на экране таких людей, кто их сыграет? Тот мир исчез как сон с концом войны. (...)
Много лет мой внутренний голос говорит мне: сделай фильм о Катыни. Верно, что это мой долг. Капитан Якуб Вайда лежит в одной из массовых могил в Медном. Кроме двух писем, посланных из Козельска, которые привез матери в Радом рядовой, освобожденный из советского плена, до нас не доходили никакие известия об отце. Следующим стала уже газета, в которой кроме самого факта мы прочли фамилию «Кароль Вайда». Мать уцепилась за мысль, что совпадение фамилий случайно.
«Вайда, капитан, офицер-легионер, письмо, справка о прививках, компас, портсигар, образок» — такая запись появилась в одном из номеров издававшегося немцами «Дзенника радомского» во второй половине апреля 1943 года. Не помню, чтобы отец носил на шее образок; он не курил; зато зрительно помню сцену, как мать перед отъездом на фронт дала отцу металлический медальон с [иконой Матери Божией] Ченстоховской и положила его в левый карман мундира, тот, что на сердце. Она ждала и верила в его возвращение до самой смерти. (...)
Разумеется, Катынь имеет и свою другую сторону. Кроме преступления и лжи есть еще политика, разыгрывающаяся где-то вне достижимости героев этой трагедии. Сталин, Берия и Политбюро, заказчики преступления; Уинстон Черчилль, объясняющий генералу Сикорскому: «Вы их и так не воскресите...» Весь крестный путь поисков «пропавших без вести офицеров», описанный Юзефом Чапским в потрясающем документе той эпохи «На бесчеловечной земле» — книге, написанной сразу после войны.
Знаю, и даже уверен, что возникнут новые фильмы о Катыни и напомнят западному миру молчание над катынскими рвами, но первый неизбежно должен рассказать о женщинах, ибо они это преступление сильнее всех пережили.
*
Во многих извлеченных из катынских могил записных книжках и ежедневниках описаны не только козельские лагерные события, есть в них также (в записях майор Сольского) описания пути почти до последнего момента.
Такую записную книжку тайно приносит Анне, жене ротмистра Анджея (Майя Осташевская), Грета, пожилая женщина, работающая там, где хранятся привезенные немцами катынские документы (ее роль играет жена Вайды, Кристина Захватович, сценограф и актриса, в 14-летнем возрасте участница Варшавского восстания). Анна начинает читать ее — ветер перелистывает страницы, мы видим, как Анджей (Артур Жмиевский) делает записи в вагоне и в воронке, а потом — как расстреливают в подвале генерала [Ян Энглерт], как вместе с другими идут на расстрел Анджей и поручик-пилот [Павел Малашинский]. Энкаведист проходит по телам, проверяя, не осталось ли недострелянных. Экскаватор засыпает ров. Темнота — и титры, долгий перечень всех, до самых малейших, участников картины.
Майя Коморовская, играющая жену профессора, мать ротмистра Анджея, в разговоре с нами (со мной и друзьями из «Мемориала») сказала: «Мне кажется, что это как ответ на списки мертвых — список живых, которые всё сделали, чтобы эта правда прозвучала».
Вторая часть материалов последует вскоре.
Подумала, что будет продуктивно вывесить другие
(кроме давно уже вывешенной моей рецензии)
материалы, опубликованные в «Новой Польше» (2007, №10)
после варшавской премьеры «Катыни».
ПУГОВИЦЫ
Памяти капитана Эдварда Херберта
Лишь пуговицы уцелели
и вот выходят на поверхность
свидетелями преступленья
которое не опровергнуть
число тех жертв Ты знаешь Боже
и смилуешься Ты над ними
но как их плоть воскреснуть может
коль стала глиной в липкой глине
то облако летит то птица
вновь из земли побег полез
и в вышних тихо тихо тихо
и мглой дымит смоленский лес
лишь пуговицы уцелели
голос умолкших что истлели
лишь пуговицы уцелели
от их мундиров и шинелей
Перевод Владимира Британишского
Анджей Вайда:
Это стихотворение Херберта — по сей день единственное в польской литературе произведение на катынскую тему, которое затрагивает мое воображение. Как мог бы выглядеть кинофильм о Катыни? Трагедия польских офицеров до сих пор не отразилась ни в романе, ни в кино по многим причинам. Пятьдесят лет на страже лжи по катынскому делу стояла «Народная Польша», но полтора десятка лет свободы давали шанс снять кино, литературные произведения могли бы и раньше возникнуть в эмиграции, куда не достигала рука советской цензуры. И всё-таки...
Тайна, как я думаю, кроется не в самой теме, а в подходе к ней. Смерть офицеров была делом решенным уже тогда, когда войска НКВД взяли их в плен после 17 сентября 1939 года. Если решено было уничтожить всех военнопленных, то их поведение в лагере не имело никакого значения. Мучительные допросы офицеров служили скорее тому, чтобы дать занятие персоналу НКВД, нежели какой бы то ни было селекции на непреклонных и готовых к сотрудничеству. В конце концов всем досталась одна и та же судьба. Таким образом, ускользает важный драматический момент — участие жертвы. Да и противоположная сторона, офицеры и солдаты НКВД, не проявляют никаких человеческих рефлексов. Выполняют свое, и на этом кончается их роль. Может, поэтому до сих пор у нас есть только плач Кшиштофа Пендерецкого и стихотворение Херберта — два произведения, достойные этой темы.
Из книги «КАТЫНЬ»
В состав книги, выпущенной к премьере фильма, входит множество кинокадров и почти весь сценарий (авторы сценария — Анджей Вайда, Владислав Пасиковский, Пшемыслав Новаковский, по роману Анджея Мулярчика «Post mortem»), составленная Анджеем Кшиштофом Кунертом хроника «Преступление и ложь. Календарь катынского преступления. 1939-2005», сопровождающаяся документами, фотографиями, картами, высказывания ряда участников фильма и, разумеется, проходящие через всю книгу высказывания и размышления Анджея Вайды.
Если Катынь была преступлением против польской интеллигенции, так как среди офицеров огромную часть составляли врачи, профессора, преподаватели многих университетов, гимназические учителя и юристы, то точно так же следует оценить массовые аресты, произведенные гитлеровцами в краковском Ягеллонском университета: 6 ноября там были арестованы и вывезены в лагерь уничтожения Заксенхаузен все профессора, которые явились на лекцию д-ра Мюллера, уверенные, что речь пойдет об условиях, на которых Alma Mater Cracoviensis продолжит свою деятельность.
Как Сталин, так и Гитлер понимали, что преградой на пути их планов относительно Польши стоит интеллигенция. Сознание этого заставило меня обратиться к очевидцам событий 6 ноября 1939 года и перенести их на экран.
В одном из сидящих в зале профессоров нетрудно найти отца ротмистра Анджея.
Зато меня поразила хранящаяся по сей день в университетском музее коробка с прахом — одна из тех, в которых семьям «возвращали» прах жертв, замученных в лагере уничтожения.
Прототип непреклонной жены генерала я нашел в небольшой главе книги Янковского и Мищака «Возвращение в Катынь», где они пишут о генеральше Сморавинской, которую немецкая пропаганда пыталась заставить выступить перед микрофоном после оглашения катынских списков в Люблине. Эта и другие сцены: одинокий Рождественский сочельник без мужа, сабля генерала, которую привозит прятавшая ее во время оккупации прислуга, резкость генеральши [Данута Стенка] в разговоре с Ежи [Анджей Хыра] — офицером, чудом убереженным от катынского уничтожения, теперь офицером Людового Войска Польского, — это комбинация многих сцен, порожденных одним описанием реального прототипа. Я не имел счастья лично знать генеральшу Сморавинскую, но воображение подсказало мне образ женщины непримиримой, безгранично преданной делу правды о катынском преступлении.
Настоящая тема для фильма о Катыни — тайна и ложь, которые на протяжении долгих лет делали это преступление запретной темой — окончательным «критерием проверки лояльности по отношению к СССР». Но что из того, что сегодня правда общеизвестна, а документы, переданные властями России, содержат приказ о ликвидации лагерей с подписью Сталина? Единственной темой для киноповести об этом преступлении остаются не жертвы, а их семьи, задающиеся вопросом: «Почему?» — и не находящие никакого осмысленного ответа.
С этой точки зрения я вижу мой фильм о Катыни как повесть о семье, разлученной навсегда, о великих иллюзиях и грубой правде. Одним словом, фильм об индивидуальном страдании, а не о вездесущей политике. Поэтому я обхожу вопросы, на которые ответы уже даны, и даю образы с гораздо бóльшим эмоциональным наполнением. (...)
Поэтому я придал сценарию форму личной повести, до боли жестокой, герои которой — не те, кто погибает, но женщины, которые ждут, живя надеждой каждый день и каждую минуту, переживают муки неведения и ожидания возврата. Пусть это ожидание станет темой киноповести. Верное и нерушимое — в уверенности, что достаточно открыть дверь, а в нее войдет долгожданный мужчина — муж и отец! (...)
Капитан Якуб Вайда, командуя ротой, 18 сентября двинулся из Ковеля на юг вместе с оперативной группой полковника Коца. 20 сентября на рассвете они перешли Буг в Городле, проведя по пути несколько стычек с украинцами, а в Люблинском воеводстве — с немецкими частями, в том числе крупный бой с мотомехчастями под Полихной; капитан Вайда до темноты вел бой вместе со своей ротой на левом фланге. На следующий день вечером польские части столкнулись под Дрволей с колонной советских танков. В полдень 1 октября танки окружили группировку в населенном пункте Момоты, от поляков потребовали сложить оружие.
Когда полковник Коц прочитал приказ о капитуляции, то, по воспоминаниям Ежи Ожминковского, «капитан Вайда плакал от отчаяния, как ребенок». «Это был командир, который не столько приказывал, сколько вел людей. Он был замечательный человек, спокойный, уравновешенный, добрый и полный заботы о солдатах, мягкий и в то же время отважный и настроенный глубоко патриотически».
Советский командир выразил недовольство тем, что полковник Коц вел бой против его танков. На возражение Коца, что он защищал польскую землю, тот ответил». Но теперь здесь мы господа». Полковник возразил: «Fortuna variabilis, Deus autem mirabilis». «Сержант, знающий русский язык, не сумел (а может, не хотел) перевести эту реплику, — рассказывает в письме очевидец разговора и прибавляет: — Я стоял рядом с капитаном Вайдой в последний раз; потом нас разделили по чинам».
Таким был мой отец, но остальные тоже воспитывались в той же школе Веры, Надежды и Любви. (...)
Как показать сегодня на экране таких людей, кто их сыграет? Тот мир исчез как сон с концом войны. (...)
Много лет мой внутренний голос говорит мне: сделай фильм о Катыни. Верно, что это мой долг. Капитан Якуб Вайда лежит в одной из массовых могил в Медном. Кроме двух писем, посланных из Козельска, которые привез матери в Радом рядовой, освобожденный из советского плена, до нас не доходили никакие известия об отце. Следующим стала уже газета, в которой кроме самого факта мы прочли фамилию «Кароль Вайда». Мать уцепилась за мысль, что совпадение фамилий случайно.
«Вайда, капитан, офицер-легионер, письмо, справка о прививках, компас, портсигар, образок» — такая запись появилась в одном из номеров издававшегося немцами «Дзенника радомского» во второй половине апреля 1943 года. Не помню, чтобы отец носил на шее образок; он не курил; зато зрительно помню сцену, как мать перед отъездом на фронт дала отцу металлический медальон с [иконой Матери Божией] Ченстоховской и положила его в левый карман мундира, тот, что на сердце. Она ждала и верила в его возвращение до самой смерти. (...)
Разумеется, Катынь имеет и свою другую сторону. Кроме преступления и лжи есть еще политика, разыгрывающаяся где-то вне достижимости героев этой трагедии. Сталин, Берия и Политбюро, заказчики преступления; Уинстон Черчилль, объясняющий генералу Сикорскому: «Вы их и так не воскресите...» Весь крестный путь поисков «пропавших без вести офицеров», описанный Юзефом Чапским в потрясающем документе той эпохи «На бесчеловечной земле» — книге, написанной сразу после войны.
Знаю, и даже уверен, что возникнут новые фильмы о Катыни и напомнят западному миру молчание над катынскими рвами, но первый неизбежно должен рассказать о женщинах, ибо они это преступление сильнее всех пережили.
Во многих извлеченных из катынских могил записных книжках и ежедневниках описаны не только козельские лагерные события, есть в них также (в записях майор Сольского) описания пути почти до последнего момента.
Такую записную книжку тайно приносит Анне, жене ротмистра Анджея (Майя Осташевская), Грета, пожилая женщина, работающая там, где хранятся привезенные немцами катынские документы (ее роль играет жена Вайды, Кристина Захватович, сценограф и актриса, в 14-летнем возрасте участница Варшавского восстания). Анна начинает читать ее — ветер перелистывает страницы, мы видим, как Анджей (Артур Жмиевский) делает записи в вагоне и в воронке, а потом — как расстреливают в подвале генерала [Ян Энглерт], как вместе с другими идут на расстрел Анджей и поручик-пилот [Павел Малашинский]. Энкаведист проходит по телам, проверяя, не осталось ли недострелянных. Экскаватор засыпает ров. Темнота — и титры, долгий перечень всех, до самых малейших, участников картины.
Майя Коморовская, играющая жену профессора, мать ротмистра Анджея, в разговоре с нами (со мной и друзьями из «Мемориала») сказала: «Мне кажется, что это как ответ на списки мертвых — список живых, которые всё сделали, чтобы эта правда прозвучала».
Вторая часть материалов последует вскоре.
