ng68: МАРИЯ ВАТУТИНА zimina

МАРИЯ ВАТУТИНА zimina@lj

ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО

Переславль Залесский

В Переславле, чиненые дома, резные ставни,
В Переславле бросишь яблоко, попадешь в монастырь.
В Переславле-городе озеро — наша ширь, нашатырь!
Не рассказывай о загаданном на Синем камне.

Синий камень тонет в нюнях, всплывает в крови.
Даже если просишь свободы или смерти себе ты,
Даже если просишь славы себе сверх сметы,
Синий камень знает: ты просишь любви, любви.

Синий камень — страшный камень, на него только встань,
А загаданное ужо бегает по осоке в красной футболке:
Большеротое, доброе, восьмилетнее. И тебе, богомолке,
И тебе, язычнице — Александрова Горка, Ярилина лихомань.

Синий камень — сгусток истории, преклонялись ему
Лихоимцы, спускали его с горы овцы христовы,
Катили по льду, бросали в прорубь, всходил на бреге, снова
Отвозили на лодке в середину озера, переваливали за корму.

Синий камень всегда приходил на землю цел невредим.
Синий камень говорил земле: не бойся, родим.
Мы еще родим с тобою, земля, живучих детей.
Синий камень пел-свистел: тетей-потетей.

Видел я в середине озера прозрачный посад.
Да не знал, где дно, а где поверхность времени в синям море,
Восходила рыба серебряной чешуей в световом фаворе,
Возрождала меня назад.

Выбрасывало меня синье море, Плещеева чаша.
Обнимала меня земля, окаймляла осока, оживляла душица.
Приходили попы, смотрели. Приходил народ, побожиться.
Так же выживет и семянце наше.

Душе ль мое, бескрайняя бестолковая благодать,
То ли стынь-пороша в зеленой траве до поднебесья,
То ли синь-камень-перекати-полесье,
Разве не знаешь, что тебе от меня загадать?

Странный век: эта сельдь людская, душу ее язви,
Приплывает к Синему камню, с I-pad под мышкой,
Снимает шлёпки, встает на горячее, просит себе

Ноут-Бога с мышкой,
И это тоже значит: любви, любви.

Сима

По дороге разухабистой на Симу,
По Тифлису ли, по Иерусалиму,

По осеннему пожарищу на Юрьев,
Мимо храмов, мимо пастбищ, мимо ульев,

Шла процессия, в дороге прибавлялась.
Убивалась, убивалась, убивалась.

Шли солдатики угрюмы за повозкой,
Шла сестрица параллельною бороздкой,

Деревенские вливались то и дело,
Узнавая, чьё там раненное тело.

За полями шли холмы, за ними реки,
Буераки шли, колдобины, засеки,

То мохнатый, непролазный, непроточный,
То березовый, прозрачный лес барочный.

За последним поворотом стали бабы
Устилать соломой мягкою ухабы,

Чтобы выровнять дорогу для подводы,
Чтобы рану не тревожить воеводы.

А потом и на руках несла колонна
Умирающего в рай Багратиона.

Проносила до Голицинской усадьбы,
Где бы жить ему да жить, не умирать бы

От гангрены или — сто несчастий к ряду -
От известья, запрещенного к докладу,

Мол, поругана великая столица…
Кто же знал, что адъютант проговорится.

Александров

По монастырскому двору, где на траве блестит пеленка,
Кружит по клеверу в жару фигурка рослого ребенка.
Ребенок Лиза кучеряв и своенравен не по летам.
У девочки монарший нрав, и он идет Елизаветам.

Она еще не осознала пут, не поняла, что арестантка!
Что быть наследницею — труд. Эй, барышня-крестьянка!
Кружись-кружись, игрушечный призор шутовской челяди пригашен.
Потешный флот — твой здешний двор, но тем и страшен.

Лети за куклою, кидай ее, кричи, надменно горлопань указы!
На Серой речке усачи да богомазы,
Да в жарких фалдах фаворит, да фрейлины, помятые спросонок —
Пусть не показывают вид, что всё здесь на крови стоит — и даже ты, ребенок.

Но вдовья доля, вдовья часть — одна шестая мирозданья —
Пока играешь ты во власть в растерянности вырастанья,
Уже видны в лице твоем. И взглядом, жаждущим подмоги,
Ты смотришь на изгиб дороги за Александровским Кремлем.