|
|
Пишет ng68 (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} ng68)@ 2008-03-25 11:15:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Из опроса журнала «Воздух»
Полина Барскова:
...самым важным моментом пропаганды поэзии среди меня за последнее время стал выход на CD шиловских записей, где читают Гумилёв, Мандельштам — все они... (Гумилёв — отличный, жеманный, картавый...) Вот если бы побольше слушали это полушуршание (записи пострадали, как и записавшие их), было бы славно, мне кажется.
В стране, где я тюкаю эти размышления, очень принято делать и распространять записи поэтов, читающих свои стихи: едешь в машине, Платт тебе читает, сидишь на крылечке — Элиот, допустим.
Валерий Шубинский:
А что до экзистенциальной функции [поэзии], то она не только не пересекается с социальной, но, по моему мнению, прямо ей противоположна. Экзистенциальная функция поэзии как раз и заключается, в каком-то смысле, в освобождении поэта и читателя, на краткий миг, от программирующих восприятие и поведение социальных функций и связей. Иногда это преодоление прямо заложено в тексте, иногда же возможно два уровня восприятия. Например, средний радикальный интеллигент, читая известные строки Некрасова —
...от ликующих, праздно болтающих,
Окропляющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви —
радовался тому, что он — радикальный интеллигент, единомышленник тех, кто погибает за великое дело любви, и сам, в каком-то смысле, разделяет их жертвы (ведь для радикального интеллигента даже катар желудка — жертва в великой борьбе), а не реакционер, окропляющий руки в крови. Подлинный же читатель поэзии просто погружался (и погружается) в тревожную музыку набухающих и взрывающихся русских причастий, отдавался на волю рыданиям анапеста. Это мог быть даже один и тот же человек — на разных «этажах» своей личности и на разных уровнях восприятия.
Антон Очиров:
Я не думаю, что «пополнение сообщества читающих стихи» сейчас сопряжено с бòльшими затруднениями, чем раньше, с другими — да. Помимо «информационного бума», помимо «ощущения девальвации, неэффективности слова как такового» (А.Скидан, «Поэзия в эпоху тотальной коммуникации», Воздух №2, 2007), всё равно существует вопрос — какой уникальный и важный для себя опыт может приобрести человек при контакте с поэзией? каковы рамки самой поэзии? И чем более текущая социальная, политическая, культурная, медийная, какая угодно ситуация будет уходить (точнее — обходить) зоны подлинного опыта, т.е. те области, где человек может соприкоснуться с самим собой — реальным, со своим реальным прошлым, реальным настоящим и реальным будущим, как личным, так и коллективным — с живой историей, историей людей, историей народа, — тем больше шансов у поэзии быть прочитанной и/или услышанной. Если, конечно, ей будет что сказать.
Полностью:
http://www.litkarta.ru/projects/voz
От![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo-lj.gif)
shubinskiy@lj
Полина Барскова:
...самым важным моментом пропаганды поэзии среди меня за последнее время стал выход на CD шиловских записей, где читают Гумилёв, Мандельштам — все они... (Гумилёв — отличный, жеманный, картавый...) Вот если бы побольше слушали это полушуршание (записи пострадали, как и записавшие их), было бы славно, мне кажется.
В стране, где я тюкаю эти размышления, очень принято делать и распространять записи поэтов, читающих свои стихи: едешь в машине, Платт тебе читает, сидишь на крылечке — Элиот, допустим.
Валерий Шубинский:
А что до экзистенциальной функции [поэзии], то она не только не пересекается с социальной, но, по моему мнению, прямо ей противоположна. Экзистенциальная функция поэзии как раз и заключается, в каком-то смысле, в освобождении поэта и читателя, на краткий миг, от программирующих восприятие и поведение социальных функций и связей. Иногда это преодоление прямо заложено в тексте, иногда же возможно два уровня восприятия. Например, средний радикальный интеллигент, читая известные строки Некрасова —
...от ликующих, праздно болтающих,
Окропляющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви —
радовался тому, что он — радикальный интеллигент, единомышленник тех, кто погибает за великое дело любви, и сам, в каком-то смысле, разделяет их жертвы (ведь для радикального интеллигента даже катар желудка — жертва в великой борьбе), а не реакционер, окропляющий руки в крови. Подлинный же читатель поэзии просто погружался (и погружается) в тревожную музыку набухающих и взрывающихся русских причастий, отдавался на волю рыданиям анапеста. Это мог быть даже один и тот же человек — на разных «этажах» своей личности и на разных уровнях восприятия.
Антон Очиров:
Я не думаю, что «пополнение сообщества читающих стихи» сейчас сопряжено с бòльшими затруднениями, чем раньше, с другими — да. Помимо «информационного бума», помимо «ощущения девальвации, неэффективности слова как такового» (А.Скидан, «Поэзия в эпоху тотальной коммуникации», Воздух №2, 2007), всё равно существует вопрос — какой уникальный и важный для себя опыт может приобрести человек при контакте с поэзией? каковы рамки самой поэзии? И чем более текущая социальная, политическая, культурная, медийная, какая угодно ситуация будет уходить (точнее — обходить) зоны подлинного опыта, т.е. те области, где человек может соприкоснуться с самим собой — реальным, со своим реальным прошлым, реальным настоящим и реальным будущим, как личным, так и коллективным — с живой историей, историей людей, историей народа, — тем больше шансов у поэзии быть прочитанной и/или услышанной. Если, конечно, ей будет что сказать.
Полностью:
http://www.litkarta.ru/projects/voz
От
shubinskiy@lj
