|
|
Пишет ng68 (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} ng68)@ 2008-03-28 11:28:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Московские трамваи
Замечательные фотографии московских трамваев 1959 года (к сожалению, все не те, что ходили близко от меня и на которых я ездила, но это неважно).
http://dedushkin1.livejournal.com/172050.h
От![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo-lj.gif)
vadim_i_z@lj
Там же текст simply tatiana
о бывшем трамвайном кольце на Калужской площади с фотографией (и дальше в ее ЖЖ фотографии вдогонку):
Наш дом стоял (собственно, и до сих пор стоит) правее и чуть в глубине, так, что трамвайное кольцо раньше было отделено от него небольшим сквером. Самый первый дом, с эркерами, именовался «дом семь», в полуподвале у него были чудесны лавчонки с выложенными красной и желтой плиткой полами. У каждой лавки был свой запах — сосисок, сыра, молока, сметаны, в стеклянных витринах серебрилась фольга сырков в шоколаде, на колоде в углу мясник по просьбе покупательниц разрубал мясные оковалки, заворачивая нарубленное в ворсистую серую бумагу, в уголке которой огрызком карандаша писали цену.
Деньги кассирше клали на специальную тарелочку, стоящую под фигурно вырезанной стеклянной загородкой. Пятаки звонко бренчали и норовили укатиться под прилавок, кассирша ловко тыкала в кнопочки, касса с трыканьем выдавала маленький полуслепой билетик — чек... Потом покупки аккуратно укладывали в клеенчатую кошелку, стараясь не продавить разноцветные шапочки из фольги — зеленые на кефире, фиолетовые на ряженке и полосатые на простокваше.
У дальнего конца дома во времена моего раннего детства еще встречались инвалиды на деревянных тележках, отталкивавшиеся от земли тяжелыми деревянными «утюгами», безногие, безрукие, покалеченные... Там за углом был «шалман» — единственное утешение десятков выброшенных из жизни военных калек. Потом в одночасье их не стало - всех вывезли на Валаам, умирать подальше от большой Земли, чтобы не портили своим внешним видом лицо Москвы...
А в глубине улицы, если приглядеться, еще видно изуродованный, превращенный в кинотеатр «Авангард», но все равно прекрасный Казанский храм, так чудесно описанный выросшим как раз в этом месте Ванечкой Шмелевым. Дом Шмелевых был там, где на средней фотографии заканчивается черное здание в левой части снимка.
А сейчас на этом месте пустырь Калужской площади с чудовищным кубом библиотеки и памятником тому, что якобы живее всех живых, чтоб его...
По этому случаю заглянула в ее ЖЖ, зафрендила и всем советую. Вот ссылка на одну из ее статей:
http://www.pravmir.ru/article_2789.h
Закончу своими стихами, где упоминаются трамваи.
*
Ах, откуда я?..
А я откуда? Из анекдота,
из водевиля, из мелодрамы,
и я не некто, и я не кто-то,
не из машины, не из программы,
не из модели. Я из трамвая,
из подворотни, из-под забора,
и порастите вы все травою,
весь этот мир — не моя забота.
А я откуда? Из анекдота.
А ты откуда? Из анекдота.
А все откуда? А всё оттуда,
из анекдота, из анекдота.
Здесь трамвай не сказано какой, но, конечно, московский. А в следующем — рижский:
*
Окраины враждебных городов,
где царствует латиница в афишах,
где готика кривляется на крышах,
где прямо к морю катятся трамваи,
пришелец дальний, воздухом окраин
вздохни хоть раз, и ты уже готов,
и растворён навстречу узким окнам,
и просветлён, подобно крышам мокрым
после дождя, и все твое лицо
прекрасно, как трамвайное кольцо.
Эта последняя строчка в свое время очень понравилась Ахматовой. То есть понравилась не понравилась, точно не знаю. Но она сказала что-то вроде «как смело» или «как дерзко». Это было, когда я видела ее в последний раз, в Боткинской больнице, в январе 1966 года.
Дальше пойдут стихи, написанные уже в эмиграции.
В следующем трамвай — конечно, всего лишь деталь среди всего прочего:
*
Шел год недобрых предсказаний.
Гадалки, опасаясь мести,
ушли в подполье. Под Казанью
родились сросшиеся вместе
телята. Где-то за Уралом
болота поглотили вышку
нефтедобычи. Небывалым
огнем, забывши передышку,
зашлись камчатские вулканы
одновременно все. На Пресне
распространились тараканы
величиной со сливу. Вести
чудовищные умножались,
едва скрываемые прессой.
Ужас усиливался. Жалость
друг к другу становилась пресной,
почти формальною. На Охте
мать бросила дитя в трамвае
с запиской. Чаще рвали когти
без ничего, без слов. В сарае
в одном нашли самоубийцу
девятилетнего. Загадку
никто не разгадал, не бился
разгадывать. Призыв к порядку
порою свыше издавался,
печатался, передавался
по радио. Но в каждом ухе
звенели только слухи, слухи.
А тут трамвай по имени не назван, но ясно всё, даже маршрут указан:
*
Водитель, водитель, пора выходить,
моторный вагон обвила повитель,
и нежить уже начала наводить
волнистую тень на деповский плетень.
Пока не расколет проезжий патруль
сиреною бывшей окраины тишь,
ты спишь. Как постелишь — руками на руль
и голову на руки — так и поспишь.
Что снится тебе? Полыханье ль дуги
на резких скрещениях давешних лет,
иль срезанный чисто обрубок ноги,
или на расстрел уходящий поэт?
Да что бы ни снилось, какой бы ни сон,
ацетиленом — и вся недолга.
А новенький катит на круг-стадион.
Ваганьково. Хорошевка. Бега.
*
Некоторые слова
я и вымолвить не смею,
замусолила словарь,
им других ища на смену.
Некоторые стихи
не напишутся и сами,
не затем, что пустяки,
а затем, что словесами.
И отыскиваю по-
прозаичнее, попроще,
как трамвайное депо
вместо вырубленной рощи.
Трамвайное депо (парк), как и троллейбуснй парк, было у нас за «Соколом», что во всё время моей жизни на Новопесчаной облегчало поздние возвращения домой.
В следующем стихотворении, написанном, когда в 1983 году Профферы привезли мне в Милан, на расширенную редколлегию «Континента», книжку «Ангел деревянный», я (если перевести на язык мемуаров) вспоминаю 56-й год и как я сочиняла те три стихотворения, которые первыми окончательно оставила в живых и которыми начинается любое мое избранное:
*
Перечитыванье текста,
сочиненного тому
четверть века, будто тесто
поднимается в дыму,
отчадившем четверть века,
даже больше, двадцать шесть
лет тому назад, и веко
заслезится, эту весть
из забвенья вымывая,
этот зыбкий силуэт,
в рамке раннего трамвая
еле видимый на свет,
припозднившийся, гулящий,
лишний, точно буква ять,
но упорно шевелящий
тем, чего им не отнять.
Из цикла «Восьмистишия». 11.
Этой «тяжести-нежности»
— двух циркачек, сиамских сестриц,
сочлененных в промежности,
расчлененных по краю ресниц, —
над могилою сестринской
в облаках 23-й трамвай,
от метро «Краснопресненской»
громыхающий медленно в рай.
На 23-м трамвае я ехала, в частности, 25 августа 1968 года на демонстрацию — с коляской, маленьким Оськой и спрятанными под его матрасиком двумя плакатами и чехословацким флажком. От «Краснопресненской» до Красной площади добиралась уже своим ходом. Написано стихотворение в 92-м году, после моей первой поездки в Москву.
А это образ трамвая в непонятном городе: Москва не Москва, Париж не Париж:
Из цикла «Восьмистишия третьи». 11.
Город темный, город летний,
духота, и жар, и зной,
как полоснутый жилеткой,
колесит трамвай ночной.
Без лица и без названья,
без реки. Не без реки:
берега — большие зданья,
а вода — грузовики.
Опять трамвайное кольцо, но в другом повороте:
*
Неузримый при свете и
прозреваемый в темноте,
Ты почти междометие
на меже между этим и тем.
Вдох и выдох — зазором ли
продыхаешь кругло-кругло
меж морозов узорами
выходящее к свету стекло...
И у круга трамвайного
не сойти мне, а повернуть.
Не оставь, не отдай, не замай меня,
между рельсами тесен мой путь.
А вот вам и вальс, где вальс рифмуется с трамвай/с:
*
Раз-два-три, раз-два-три,
вот вам и вальс,
разные разности
резвой ногой.
Около «Сокола»
милый трамвай
с мерзлыми стеклами,
с гордой дугой.
Раз-два-три, раз-два-три,
сколько вам лет?
А нам без разницы,
хоть бы и сто.
В шкафчике спрятанный,
пляшет скелет
в чиненном, латанном
летнем пальто.
И вот (пока что?) последнее:
*
Глубòкоуважаемый
вагоноуважа...
катаючись трамваями,
не сесть бы на ежа,
не скушать бы ужа,
с угрём нечайно спутав,
пока углём беспутным
не греется душа,
пока она трамваями,
одевшись плотью, ездит,
пока в бесснежном мареве
глядит себя без лести
и, да, без снисхожденья,
претензий и обид
себя она глядит,
и этот скорбный вид
в парах самосожженья
заслуживает нашего
молчания, да-да,
и ты ее не спрашивай:
зачем? почём? куда?
Когда начала собирать их сюда, даже не думала, что окажется так много.
Замечательные фотографии московских трамваев 1959 года (к сожалению, все не те, что ходили близко от меня и на которых я ездила, но это неважно).
http://dedushkin1.livejournal.com/172050.h
От
vadim_i_z@ljТам же текст simply tatiana
о бывшем трамвайном кольце на Калужской площади с фотографией (и дальше в ее ЖЖ фотографии вдогонку):
Наш дом стоял (собственно, и до сих пор стоит) правее и чуть в глубине, так, что трамвайное кольцо раньше было отделено от него небольшим сквером. Самый первый дом, с эркерами, именовался «дом семь», в полуподвале у него были чудесны лавчонки с выложенными красной и желтой плиткой полами. У каждой лавки был свой запах — сосисок, сыра, молока, сметаны, в стеклянных витринах серебрилась фольга сырков в шоколаде, на колоде в углу мясник по просьбе покупательниц разрубал мясные оковалки, заворачивая нарубленное в ворсистую серую бумагу, в уголке которой огрызком карандаша писали цену.
Деньги кассирше клали на специальную тарелочку, стоящую под фигурно вырезанной стеклянной загородкой. Пятаки звонко бренчали и норовили укатиться под прилавок, кассирша ловко тыкала в кнопочки, касса с трыканьем выдавала маленький полуслепой билетик — чек... Потом покупки аккуратно укладывали в клеенчатую кошелку, стараясь не продавить разноцветные шапочки из фольги — зеленые на кефире, фиолетовые на ряженке и полосатые на простокваше.
У дальнего конца дома во времена моего раннего детства еще встречались инвалиды на деревянных тележках, отталкивавшиеся от земли тяжелыми деревянными «утюгами», безногие, безрукие, покалеченные... Там за углом был «шалман» — единственное утешение десятков выброшенных из жизни военных калек. Потом в одночасье их не стало - всех вывезли на Валаам, умирать подальше от большой Земли, чтобы не портили своим внешним видом лицо Москвы...
А в глубине улицы, если приглядеться, еще видно изуродованный, превращенный в кинотеатр «Авангард», но все равно прекрасный Казанский храм, так чудесно описанный выросшим как раз в этом месте Ванечкой Шмелевым. Дом Шмелевых был там, где на средней фотографии заканчивается черное здание в левой части снимка.
А сейчас на этом месте пустырь Калужской площади с чудовищным кубом библиотеки и памятником тому, что якобы живее всех живых, чтоб его...
По этому случаю заглянула в ее ЖЖ, зафрендила и всем советую. Вот ссылка на одну из ее статей:
http://www.pravmir.ru/article_2789.h
Закончу своими стихами, где упоминаются трамваи.
*
Ах, откуда я?..
А я откуда? Из анекдота,
из водевиля, из мелодрамы,
и я не некто, и я не кто-то,
не из машины, не из программы,
не из модели. Я из трамвая,
из подворотни, из-под забора,
и порастите вы все травою,
весь этот мир — не моя забота.
А я откуда? Из анекдота.
А ты откуда? Из анекдота.
А все откуда? А всё оттуда,
из анекдота, из анекдота.
Здесь трамвай не сказано какой, но, конечно, московский. А в следующем — рижский:
*
Окраины враждебных городов,
где царствует латиница в афишах,
где готика кривляется на крышах,
где прямо к морю катятся трамваи,
пришелец дальний, воздухом окраин
вздохни хоть раз, и ты уже готов,
и растворён навстречу узким окнам,
и просветлён, подобно крышам мокрым
после дождя, и все твое лицо
прекрасно, как трамвайное кольцо.
Эта последняя строчка в свое время очень понравилась Ахматовой. То есть понравилась не понравилась, точно не знаю. Но она сказала что-то вроде «как смело» или «как дерзко». Это было, когда я видела ее в последний раз, в Боткинской больнице, в январе 1966 года.
Дальше пойдут стихи, написанные уже в эмиграции.
В следующем трамвай — конечно, всего лишь деталь среди всего прочего:
*
Шел год недобрых предсказаний.
Гадалки, опасаясь мести,
ушли в подполье. Под Казанью
родились сросшиеся вместе
телята. Где-то за Уралом
болота поглотили вышку
нефтедобычи. Небывалым
огнем, забывши передышку,
зашлись камчатские вулканы
одновременно все. На Пресне
распространились тараканы
величиной со сливу. Вести
чудовищные умножались,
едва скрываемые прессой.
Ужас усиливался. Жалость
друг к другу становилась пресной,
почти формальною. На Охте
мать бросила дитя в трамвае
с запиской. Чаще рвали когти
без ничего, без слов. В сарае
в одном нашли самоубийцу
девятилетнего. Загадку
никто не разгадал, не бился
разгадывать. Призыв к порядку
порою свыше издавался,
печатался, передавался
по радио. Но в каждом ухе
звенели только слухи, слухи.
А тут трамвай по имени не назван, но ясно всё, даже маршрут указан:
*
Водитель, водитель, пора выходить,
моторный вагон обвила повитель,
и нежить уже начала наводить
волнистую тень на деповский плетень.
Пока не расколет проезжий патруль
сиреною бывшей окраины тишь,
ты спишь. Как постелишь — руками на руль
и голову на руки — так и поспишь.
Что снится тебе? Полыханье ль дуги
на резких скрещениях давешних лет,
иль срезанный чисто обрубок ноги,
или на расстрел уходящий поэт?
Да что бы ни снилось, какой бы ни сон,
ацетиленом — и вся недолга.
А новенький катит на круг-стадион.
Ваганьково. Хорошевка. Бега.
*
Некоторые слова
я и вымолвить не смею,
замусолила словарь,
им других ища на смену.
Некоторые стихи
не напишутся и сами,
не затем, что пустяки,
а затем, что словесами.
И отыскиваю по-
прозаичнее, попроще,
как трамвайное депо
вместо вырубленной рощи.
Трамвайное депо (парк), как и троллейбуснй парк, было у нас за «Соколом», что во всё время моей жизни на Новопесчаной облегчало поздние возвращения домой.
В следующем стихотворении, написанном, когда в 1983 году Профферы привезли мне в Милан, на расширенную редколлегию «Континента», книжку «Ангел деревянный», я (если перевести на язык мемуаров) вспоминаю 56-й год и как я сочиняла те три стихотворения, которые первыми окончательно оставила в живых и которыми начинается любое мое избранное:
*
Перечитыванье текста,
сочиненного тому
четверть века, будто тесто
поднимается в дыму,
отчадившем четверть века,
даже больше, двадцать шесть
лет тому назад, и веко
заслезится, эту весть
из забвенья вымывая,
этот зыбкий силуэт,
в рамке раннего трамвая
еле видимый на свет,
припозднившийся, гулящий,
лишний, точно буква ять,
но упорно шевелящий
тем, чего им не отнять.
Из цикла «Восьмистишия». 11.
Этой «тяжести-нежности»
— двух циркачек, сиамских сестриц,
сочлененных в промежности,
расчлененных по краю ресниц, —
над могилою сестринской
в облаках 23-й трамвай,
от метро «Краснопресненской»
громыхающий медленно в рай.
На 23-м трамвае я ехала, в частности, 25 августа 1968 года на демонстрацию — с коляской, маленьким Оськой и спрятанными под его матрасиком двумя плакатами и чехословацким флажком. От «Краснопресненской» до Красной площади добиралась уже своим ходом. Написано стихотворение в 92-м году, после моей первой поездки в Москву.
А это образ трамвая в непонятном городе: Москва не Москва, Париж не Париж:
Из цикла «Восьмистишия третьи». 11.
Город темный, город летний,
духота, и жар, и зной,
как полоснутый жилеткой,
колесит трамвай ночной.
Без лица и без названья,
без реки. Не без реки:
берега — большие зданья,
а вода — грузовики.
Опять трамвайное кольцо, но в другом повороте:
*
Неузримый при свете и
прозреваемый в темноте,
Ты почти междометие
на меже между этим и тем.
Вдох и выдох — зазором ли
продыхаешь кругло-кругло
меж морозов узорами
выходящее к свету стекло...
И у круга трамвайного
не сойти мне, а повернуть.
Не оставь, не отдай, не замай меня,
между рельсами тесен мой путь.
А вот вам и вальс, где вальс рифмуется с трамвай/с:
*
Раз-два-три, раз-два-три,
вот вам и вальс,
разные разности
резвой ногой.
Около «Сокола»
милый трамвай
с мерзлыми стеклами,
с гордой дугой.
Раз-два-три, раз-два-три,
сколько вам лет?
А нам без разницы,
хоть бы и сто.
В шкафчике спрятанный,
пляшет скелет
в чиненном, латанном
летнем пальто.
И вот (пока что?) последнее:
*
Глубòкоуважаемый
вагоноуважа...
катаючись трамваями,
не сесть бы на ежа,
не скушать бы ужа,
с угрём нечайно спутав,
пока углём беспутным
не греется душа,
пока она трамваями,
одевшись плотью, ездит,
пока в бесснежном мареве
глядит себя без лести
и, да, без снисхожденья,
претензий и обид
себя она глядит,
и этот скорбный вид
в парах самосожженья
заслуживает нашего
молчания, да-да,
и ты ее не спрашивай:
зачем? почём? куда?
Когда начала собирать их сюда, даже не думала, что окажется так много.
