ПРОЕКТ "СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ" ФИЛОСОФ ГЕЙДАР ДЖЕМАЛЬ ПРИСЛАЛ ОТВЕТЫ НА ИНТЕРВЬЮ, ЗАПИСАННОЕ В РАМКАХ ПРОЕКТА "СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ". ВНИЗУ - НЕБОЛЬШОЙ ФРАГМЕНТ
- Что вы можете сказать о современной русской философии? Какими именами она представлена?
- Проблема российского интеллектуализма заключается именно в отсутствии в России философии в академическом и специальном смысле слова. Как правильно заметил Гиренок, русские философы всегда мыслили «образами», а не «понятиями». За рамки этого ограничения не вышел даже Соловьёв, который благодаря эклектизму в наибольшей степени приблизился к современной ему «неоплатонической» школе: Шеллингу, фон Баадеру и др.

В любом случае, влияние западных доктрин в воспроизведении русских философов ограничивается изображением интенции вместо концепции. При этом отсутствие строгости мышления русские философы ставят себе в заслугу, стараясь «капитализировать» на своих провалах.
Некой пародией на «строгость» стал советский марксизм, который добился видимости концептуальности за счёт крайнего схематизма. Но и в нём марксистские философы не справлялись с чётким осмыслением ключевых понятий, даже такого фундаментального для себя, как материя. Собственно говоря, комедия мысли в советском марксизме в карикатурной форме акцентирует тупики либерально-прагматического мышления, построенного на «скрытом» материализме. Советские марксисты не осмелились вслух и окончательно проговорить то, что неизбежно подразумевалось самой логикой диамата: материя изначально разумна, и поэтому сама сочиняет себе законы и развивает себя до высших уровней проявления. Они это не проговорили, потому что, за исключением таких философских отморозков, как Владимир Ленин и Эвальд Ильенков, сами в это не верили и боялись быть смешными. Вместо марксистов ближе всего к «самодостаточной разумной материи» подошли русские космисты, но диаматчики их осадили.

О постсоветской философии говорить сложно в силу её маргинальности и плохого понимания собственного предмета. Русскую философию последнего периода характеризует «экзотичность» выбранных ключевых тем, боязливый уход от «вечных вопросов» глобального метафизического уровня, то есть некий отражённый вторичный постмодерн: активный постмодернизм на Западе запрещает говорить о «больших вещах», а пассивный российский – боится нарушить этот запрет.