Бени Леви - Мой путь
Перевод текста отсюда. Об авторе: Бени Леви родился в 1945 году в Каире. После войны 1956 года его семья была выслана из Египта как подрывной элемент. Леви был одним из создателей маоистской группы "Пролетарская левая", одной из участниц событий мая 1968 года во Франции. Леви был секретарем философа Жана-Поля Сартра.

Французский язык я знаю плохо, поэтому перевод, вероятно, содержит многочисленные ошибки.

Мой путь

Этот текст - запись доклада, прочитанного Бени Леви по просьбе Бней Брит Иерусалима, 17 декабря 2002, за 10 месяцев до его ухода.

Когда организаторы этого вечера предложили мне заголовок "От Мао к Моисею", мне пришлось подавить отвращение. В самом деле, эта формулировка - ляпсус. Что до меня, я никогда не говорю "От Мао к Моисею", только "От Моисея к Мао". Потому что самая важная, самая значительная часть этого так называемого пути - из Каира в Париж.

В Каире старая апофтегма говорит: "От Моисея (пророка) до Моисея (Маймонида) не было равного Моисею". Итак, я из того города, где умер Ари ׁhакадош, Ари заль. Когда я уезжал, Йаhдут вокруг меня была в агонии. Я жил не в гетто, а на улицах египетского Каира. Он не мешал: я переехал из Каира в Париж, чтобы опуститься от Моисея до Мао. Очевидно, журналистам интересно последующее, потому что эта первая часть для них неизбежна. Лучше того: она в духе истории, в духе прогресса.

Но мы здесь, в Иерусалиме, хотим представить как совершенно удивительный факт то, что еврею нужно было покинуть Йаhдут, не побоимся слова: еврейство. Отчего эта огромное, чудовищное дело? Что еврей покидает еврейство, это, говоря языком Маhараля Пражского, чудовищно. В своей очень большой работе о Геуле, в первой главе, Маhараль Пражский показывает нам, что чтобы говорить о Геуле, об избавлении, нужно начать с разговора о Галуте, о том, что обычно переводят как изгнание. Чтобы сделать понятным переход от Галута к Геуле, он говорит следующее: еврей в Галуте находится в чудовищном, ненормальном положении: он не в Седер hа-Мециут. Пережитое в этой чудовищности станет словно бы звуком Шофара, словно бы призывом к порядку. Сначала вытесненным, потому что нужно ведь жить, привыкнуть, адаптироваться, интегрироваться. [Знакомый, приехавший из Страсбурга спросил меня по телефону: вы хорошо интегрировались? Но я затем и приехал в Иерусалим, чтобы забыть слово "интеграция". Интегрироваться! Я презирал хриплый выговор моей матери, чтобы интегрироваться, ассимилироваться. С этим покончено, я больше не интегрируюсь. Я приехал в Иерусалим, чтобы быть наконец Гер веТошав, чужестранцем-жителем. С помощью теории Галута Маhараля Пражского можно проследить признаки чудовищности в моей жизни; это самый еврейский способ изложить мой путь.

Чудовищность живешь, говорит Маhараль, испытываешь Билти-Эфшари, невозможное. Как только ты перестаешь испытывать невозможное, ты уже не в Галуте. То есть ты уже в буквах, которые возвещают Геулу. Достаточно другого Цируф - другой комбинации букв, чтобы увидеть Геулу. Итак, эта Йециа миСедер hаМециут - этот выход из порядка действительного приводит к переживанию невозможного. Отсюда звонит призыв к порядку, возвращение становится необходимым. Это очень просто и это верно для всех евреев - за исключением совсем малой горстки, которая знает, что существует мир, тех, кто никогда не покидали Йаhдут, кто всегда продолжали учить Тору. Если оставить в стороне эту горстку, то этот стихотворный ритм переживается типологически одинаковым образом. Я буду говорить особо, потому что каждый уникален.

Первая чудовищность: этот псевдоним, Пьер Виктор. Это всего лишь имя, оно было мне навязано. Человек получает имя при рождении, ангел подсказывает его, имя, отцу и матери. Но не ангел, а дьявольская личность выдумала в книге эту связку с ее глубокой перверсией. В Пролетарской Левой, группе, которую я создал, меня звали Пьер, до того меня звали Жан: только евангелисты. Эта личность, которая испытывала ко мне отвращение, которое стало субстанциальным после его интимной близости с Лайлой Шахид, решил в своей книге прибавить Виктор, что на латыни значит победитель. Итак, у меня был самый эдомический псевдоним, какой только бывает - Магиа Ли. Как писал Генрих Гейне, я уплатил по векселю интеграции во французское общество: меня звали Пьер Виктор; когда я услышал это имя, что-то во мне взвыло: это не я! Вот один способ показать то, что служит признаком чудовищности, понятия, которое будет нашей путеводной нитью.

Напрасно я делал все, чтобы быть французом, брошенный в Европу с 11 лет, не получив в Египте минимума, который мог бы меня защитить. От деда, бабушки и матери у меня был минимум, который мог помочь возвращению, но не для того, чтобы защитить меня от блужданий. Единственный способ пережить крайнее насилие, которому я подвергся, отъезд из Египта, мое положение апатрида, был - с помощью слова "коммунизм". В возрасте 11 лет я уже был за коммунизм и за светлое будущее. Я помню, один из моих братьев хотел объяснить матери почему он вступил в тайное коммунистическое движение. Он говорил ей совсем тихо. Это шушуканье было необычайно для меня, ребенка; мне, должно быть, было семь или восемь лет. Потом он произнес слово "коммунизм". Мать приглушила шушуканье: это слово приобрело сверкающую красоту, стало необычайным словом. Когда я приехал во Францию, мне понадобилось только несколько лет, чтобы начать читать книги Сартра. Решение было принято: нужно было стать французом до конца, но французом Франции Сартра, после разлома 89 года. Прогресс начался после 89 года. Я был французом в этом смысле, французским конституционным прогрессистом.

Французы - прогрессисты по смутному убеждению; они умеют меняться, если им выгодно суметь. Но еврей - прогрессист по сути, онтологический прогрессист. Он франко-еврей. Исключительное упорство фигуры французского исраэлита вполне знаменательна. Я был там, с невеликим покровительством, которое оказывал мне Святой Благословен Он - очень маленьким пособием в кармане: у меня не было документов, не было удостоверения личности. Напрасно я хитрил бы, изображал туреньский выговор, достаточно было бы, что в аэропорту я показал бы какой-то аккордеон вместо паспорта. Последние годы у меня не было даже этого: у меня вообще не было документов: когда меня ловила полиция, у меня была только повестка в комиссариат, где мне выдавали другую повестку и так далее, каждые две недели, на самом деле ограничение места жительства. Это был мой Мазаль, моя hашгаха, мое особое провидение. Я был беспаспортным, апатридом. Мне, апатриду и вождю, пришлось скрываться. Так я не узнал сотрясений святынь в объединявшихся больших группах 68 году. Я этого не пережил непосредственно, Барух hашем[благословен Господь].

Вот как я приехал в Париж, окончив лицей в Брюсселе. Я приехал, чтобы приготовиться к вступительному конкурсу в Эколь Нормаль Сюперьёр на улице Ульм, потому что нужно было достичь уровня самого высокого француза, быть на вершине. И там, с чем я столкнулся? Конечно, это было падение - я столкнулся с теорией.

В ту эпоху, когда говорили "теория", имели в виду теорию в смысле "Учение Маркса всесильно потому что оно верно" (Ленин). Страшная цитата. которая открывает "Убийство пастыря" [книга Бени Леви]. В ту эпоху я познакомился с господином, который был очень мил со мной, репетитором в ЭНС по имени Луи Альтюссер. Тогда я слишком уважал его, чтобы подумать, что он был сумасшедшим. Я замечал, что он часто был ненормален, но я видел в этом только воодушевление. Он ввел меня в мир теории. Я довольно мало рассказывал об этом. Он посмотрел на меня, должно быть, увидел, что я был умным. Он сказал мне: "Это будет твоим сектором: ПСС Ленина." За год я законспектировал на карточках 36 томов московского ПСС.

Ученики Эколь, некоторые их которых стали моими друзьями до того, как присоединились к комедии, которую устроили в 68 году и позже, занимались эпистемологией. Они окружали Ж. Лакана. Они придумали страшное понятие: теория это придумывать понятие. Это понятие называлось "метонимическая причинность." Чтобы сказать понятнее: когда нет кота, мыши танцуют. Когда я поступил в Эколь, ее трясло крупное дело: понятие украли. Ведь в мире теории находятся худшие Ганавим, худшие воры. Нелегко создать понятие, лучше его украсть.

Это дело мобилизовало меня в первые дни в ЭНС. Нужно было внести свой вклад вслед за метонимической причинностью. И я занялся теорией ленинской революции и организации.

Если бы я продолжил, я был бы преподавателем в Колеж де Франс. Теория в конце концов была переведена в академическое русло. В тот момент она еще была слишком горяча, так как была связана с коммунизмом и с левизной. Но однажды эпоха завершилась, теорию можно было одомашнить. Мой главный ученик в этой комиссии после доктората о Ленине стал одним из ведущих преподавателей в Университете Политических Наук. Барух hашем, когда я был в университете мне пришлось драться.Вплоть до того, что у меня не было ни одного спокойного года в университете. Это была маленький огонек Геулы - особого провидения, которое сопровождало меня. Есть маленькое греческое слово, заимствованное во французский. Это слово: hapax. Оно означает выражение, встречающееся во всем корпусе греческих текстов только один раз. Во Франции, в интеллектуальной среде я был hapax: никто не мог сказать точно на каком бы то нибыло уровне административного курса где я находился, к какому случаю относился. Я был не-случай. Даже в ЭНС, куда я поступил 22e bis, - на правах иностранца - то есть, не получая материальных преимуществ других нормальцев. Директор Эколь попытался меня "нормализовать". Он обратился к Помпиду с просьбой о натурализации. Он думал, что этот бывший нормалец уладит мое дело. Но в лицее Луи Великого были драки с фашистами. Консьержка донесла на меня. Из-за этого Помпиду отказал. Когда директор Эколь однажды вечером сообщил мне об этом он сказал: господин Леви, мне стыдно за Францию. И так, я столкнулся с теорией. Когда я производил понятия ленинской теории сверхопределенности, у меня было впечатление, будто я играю кубиками. Я занимался этим потому что я был учеником Альтюссера. Как же я удивился, когда Альтюссер вызвал меня в 11 часов или в полночь. Ему нужно было написать статью в рамках темного внутреннего противоборства в компартии. Так как я стал специалистом по Ленину и по теориям земельной ренты Маркса, он хотел, чтобы я ему их объяснил. Он был способный парень, но у него не было особо проработанного знания, мумхиют, текстов, о которых он говорил. И вот, ученик объясняет, как ученик, своему, как предполагается, учителю кубики, которые он собрал.

Это было чересчур, это казалось вымыслом. Я не дошел до того, чтобы думать об этом, но я чувствовал, что это плохо. Это не был Лакан, это был Ленин. Значит, призванием этого было стать революционной практикой. И вот второй признак чудовищности, вход в политику. Это было серьезнее. Если к опыту теоретического вымысла причастны не так уж многие, то чудовищный опыт входа в политику более распространен у евреев, у франко-евреев.

Я относился к Франции как завоеватель. Я нашел подобное этому в документах Мемориала святой Елены, которые я читал Сартру. Это воспоминания Наполеона. С Сартром мы видели как Наполеон словно говорил Франции: ты будешь моей.

На моей совсем маленькой ступени, с другим колоритом, не корсиканским, а еврейским, я хотел сделать подобное.

Несколько недель назад я ездил в Париж попытаться собрать деньги для строительства здесь Бейт hамидраш для моего учителя - одного из величайших учителей. В тот вечер, я сначала сказал им: мне очень повезло, я никогда не был евреем-французом. Когда я хотел быть французом, я не был евреем, я был зол к самому себе. Когда Сартр меня натурализовал, я начинал быть евреем. Итак, не было соединительной черточки француз-еврей; какое счастье? Меня освистали! Я говорил это евреям, которые в своих газетах прожужжали нам все уши о новом французском антисемитизме. И я не говорил о них, не просил их совершить Алию. Я просто говорил им, как мне повезло быть в Иерусалиме, видеть блеск солнца по дороге на молитву в Нец, и что это везение обусловлено тем, что я не был евреем-французом. Я остаюсь при убеждении, что фигура исраэлита-француза исторически агонизирует. Но известны случаи долго длящейся агонии в общественных явлениях. Гам зу леТова [и это к лучшему] этой истории в том, что я приобрел немного меры вещей. Достаточно, чтобы министр полиции заговорил о безопасности, чтобы еврей снова стал евреем-французом.

Итак, с одной стороны я говорил, что я представляю истинную Францию, пролетарскую, а с другой стороны латентный дискурс, завоевание. Это ложная поза или скорее это не-поза. Я не жил там, где я должен был жить. Я не говорил фраз, в которых я мог бы просто жить. Новая фальшивость, не-поза по сути: принадлежать по крайней к среде, которую я создал. В приципе, я должен был быть в среде, в свете. Невозможно. В этом свете, нужно было платить большую цену посредством Зимы - легких, распутных нравов. Мы с женой жили в этой среде, как будто мы чудовища. Мужчина и женщина вместе! Тогда уже планировали мужчину и мужчину, мужчину и ребенка, все возможные варианты. Все то, что сегодня проявляется на законодательном уровне: гражданские союзы, три или четыре законодателя, готовящие реформу в комиссии по родительскому праву. Еще маленький признак: в 7 лет мой сын вернулся из школы в пригороде Парижа и рассказал, как о банальности, что его назвали "грязный еврей." Харада гедола [великий трепет]. Напрасно я сам старался быть злым евреем, я был защищен. Маленький огонек, на этот раз, для всего поколения, защищенного названием: Аушвиц. Так что одно точно: нельзя позволять называть себя грязным евреем и не дать по морде. А если, как я, не умеешь дать по морде, позови Пьера Гольдмана. Дать по морде, не рассказывать безразличным и нейтральным тоном.

В очень красивом тексте Ален Финкелькраут рассказывает, как он обнаружил, что у него больше нет сообщения с его сыном. Тогда у меня не было этих слов. Я просто видел, как у меня под ногами разверзается пропасть. Были запланированы Бар-Мицва через четыре года, разрыв, Эдип. Вот маленькие признаки чудовищности, которые были решающими.

Последний большой признак, это интеллектуальный мир, Сартр и его окружение. Сартр знал, что из-за документов и "аккордеона" у меня были большие проблемы. Не колеблясь ни на мгновение, он написал Валери Жискар д'Эстену, несмотря на то, что он отказался ответить на письмо Шарля де Голля, который называл его "учитель". Для моей натурализации, было достаточно одного письма Жискару. Более того, он сказал по радио: я не могу нападать политически на Жискар д'Эстена, потому что я связан признательностью к нему: он натурализовал Бени Леви. Это отношение было не политическим, в мире действительно политических интеллектуалов его не существует. Его окружение, напротив, было совершенно политическим.

Я был кем-то, кто ощущал в себе связь с учителем, связь с истиной, без всякого Кели, - без всякого интеллектуального инструмента, для кого единственной мыслью была мысль о существовании, единственной западной мыслью, которая могла послужить пристанищем, была, как ее неудачно называют, "экзистенциалистская" мысль, мысль о существовании. Я пришел в пещеру мысли о существовании, и что обнаружилось? Новый чудовищный разрыв между мыслью и существованием. Даже у Сартра. Не того Сартра, с которым я был близок. Благодаря его старости, которая была невыносима для его окружения. Он снимал с себя кожу в приближении Олам hа-Эмет [мира истины], все больше и больше. У него больше не было никаких идеологических интересов. Я молюсь, чтобы мои новые друзья, которых тоже ожидает большая известность, достигли этой стадии. Сартр добрался до самого верха так быстро, что ему оставалось?

У Маhараля Пражского мы видим - нужно интеллектуально раскрывать дело. И я работал много.

Поэтому я безжалостен, к паяцам, клоунам, посредственным умам, которые царят в Париже. Нужно работать до упаду. Нужно учиться день и ночь, чтобы наконец открыть путь учебы. Не полу-дорогу. Это нравилось у Сартра. Я, бывало, немного представлялся: "Хм, у меня есть несколько вопросов, обсудим их!" Это было неудачно.

Я не обсуждал. Это было так: роешь, потому что тебя держат за горло. Пан или пропал. С этой точки зрения я не демократ. Впрочем, не знаю, с какой точки зрения я мог бы им быть, потому что в книге, которую я написал, выражении всей этой интеллектуальной работы, я критикую все основы демократии, как Геневу [кражу] в высшей степени. Маhараль Пражский говорит об Эдоме, что он Ганав, вор. Гемара, в Авода Зара, говорит об Эдоме, что у него нет ни Ктав, ни Лашон, ни письма ни языка. Рабаним знали латынь, в Гемаре есть латинские слова. Они хотели сказать, что Эдом не имел автономной способности создавать Тарбут - инициацию, культуру, достойную своего имени. Они заимствовали культуру у греков. Наша проблема - греческое. Главный праздник для меня - Ханука. Когда наступает Ханука, я весь в напряжении. Основание западной цивилизации - кража, демократия просто украдена с Синая. Заменить Маамад hар-Синай символическим общественным договором, и вы поняли механизм кражи. Я должен выступить в Школе Фрейдова Дела в Париже, перед серьезными людьми. Они поняли, что я говорил о них, когда говорил об империи ничто, следуя Маhаралю, который говорит, что Эдом - העדר, нисимволическим общественным договором, и вы поняли механизм кражи. Я должен выступить в Школе Фрейдова Дела в Париже, перед серьезными людьми. Они поняли, что я говорил о них, когда говорил об империи Ничто, следуя Маhаралю, который говорит, что Эдом - העדר, hеедер, ничто, небытие. Ведь символический закон это империя Ничто. Жизнь горит, время торопит - окончены реверансы. Война за еврейскую независимость начинается. Я говорю это в Иерусалиме, без страха, ибо здесь я у себя, потому что наконец чужестранец. Левые, светские люди, преподающие в Тель-Авивском университете или в Бар-Илане, или в Иерусалимском университете, читайте хотя бы книги. Вы же знаете, что главная проблема демократического государства - читайте Гоббса, Спинозу, Руссо - это гражданская религия. Они знают, что демократического государства не может быть без того, что они называют гражданской религией. Вам, левым евреям, невероятно, по сравнению, например, с французами, повезло - вы можете создать гражданскую религию для вашего демократического государства. Чтить Шабат, чтить рашей [основы] Израиля в не-конституции. Робеспьер участвовалв манифестации за Высшее Существо, это было смешно. Но еврей, который сказал бы: Шабат это для евреев, был бы в Седер hаМециут, Седер hаолам. [порядке действительности, порядке мира]. Он был бы нормален. Будьте нормальными, левые, светские люди. Я не прошу вас быть как я, носить все снаряжение для кэмпинга, черную шляпу и т.д. Но хотя бы будьте как Сартр, работайте! Пусть вас приведет к поиску истины. Посмотрите в лицо фактам: деварим Ницавим баШамаим - факты написаны на небе уже два года. Откровения явны, но нужно заслужить их, нужно быть Рауй [достойным]. Мой учитель сказал: hакадош Барух hу Махазир Шехина леЦион, [Святой благословен он возвращает Шехину в Сион] Б-г занят возвращением Шехины - божественного присутствия - в Сион, а мы заняты выборами!

Геула [избавление] навязывает себя, то есть Гилуй, откровение. Открывающий догоняет нас. Нет ничего в руках, нет ничего в карманах, кроме моего "пособия" и моего "аккордеона". Ни меча на чреслах, ни видения, никакой галлюцинации. Я не ПОВЕРИЛ. Ничего такого: работаешь и лерн - учишься. Когда я поступил в Ешиву в Страсбурге, я еще был атеистом. Нужно лернен все больше и больше, чтобы снять с себя атеизм, Келипу [оболочку] в высшей степени. И это привело меня в Иерусалим. Я думаю, у меня были лучшие учителя во Франции, и я им безмерно признателен за то, чему они меня научили. Но только в Иерусалиме, в Торе Эрец Исраэль [страны Израиля] доходишь до конца в возвращении к Торе. Тора hаШем-а [Б-га] не такова, как этика. Кажется, рекламная эмблема французского иудаизма это еврей - нехмад [милый], любезный, обращающийся к ближнему. Конечно в парижской шуле больше любезности, чем в отношении людей Тель-Авива к нам. Здесь нравы жестче, но не израильское общество меня интересует. Речь о моем мире, мире Торы. Там я не чужестранец, он мой, полностью. Он чужестранец на земле. В том мире есть жесткость возвращения, такого жесткого в своей основе. В Иерусалиме ты в Маком-е. Нам открывает себя Маком - одно из имен hакадош Барух hу [святого, благословен он], которое есть Кинуй[название]. Есть настоящие Икувим, настоящие препятствия к раскрытию Торы.

Когда я приехал, я знал просто, что я хочу камня Иерусалима, что это אבן Эвен - אב בן Ав Бен [отец сына]. Что воздух - Авир - Иерусалима дарует Хохму [мудрость]. Я не знал, как у я добуду Парнасу [средства к существованию], я не приготовил рамки. (?) Через шесть месяцев, hакадош Барух hу [Святой благословен он] добр при всей его твердости, даровал мне то, что я хотел: учителя. Первый раз, когда я его услышал, я сказал: Мацати - я нашел - как когда знакомишься со своей женой. И то чувство за шесть с половиной лет не только не уменьшилось, оно все усиливаясь и усиливаясь стало совершенно неподвижным во мне. Это лучший подарок, который я могу вам предложить в заключение: найдите, как я, обретите учителя.

Imported event Original