Почти все, что мы делаем, мы делаем так, как будто мы бессмертны. Это правда. Мы бессмертны. В этом вся проблема. Вы бессмертны, я бессмертен.
(Так получилось, что я "выкаю" тем, кого я безнравственно калькирую с английского выхолощенного "they" в "они говорят, что внесли законопроект" или "они сначала делают обследование, а потом"; "вы", которые всегда "они". Ну, не важно).
Мы все бессмертны.
Что вы, бессмертные, можете мне, бессмертному, сделать? Я так давно живу в Аннексии, у меня абсолютная медицинская толерантность к систематически плохому обращению: я-то знаю, что ничем его не заслуживаю, мне и на него насрать, и на вас вместе с ним.
Когда клоуны веселят публику – получается худо-бедно праздник. Когда клоуны начинают изображать из себя законотворцев, блюстителей нравственности, апологетов высшего порядка – получается балаган. Когда клоуны начинают играть, будто они государство, - получается похабщина. Какие бы аттракционы они ни затевали – будь то выборы, создание федеральной контрактной системы, защита подрастающего поколения от социализации, – из-под лопающегося от чувства значимости пиджачка непременно выскочит доминошная штанина, сыпанут пайетки, и вот, вот, на носу у вас… такое красное и поролоновое… А, это вы опять в понятиях запутались, «пропаганда – это пропагандирование». А, это вы гуглопереводчиком из заокеанного закона «contract officer» как «контрактный офицер» перевели. А, это вам амфоры нечаянно подложило. А, это вы перепутали зимнее с летним, и теперь в десять утра темно. Да нет, да нет, все в порядке. Всем видно – это у вас нос такой растет.
Может, я и приписан к вашему шапито униформой. Может, это я стою в правом боковом с брандспойтом наготове. Но он нацелен на вас, грызуны. После спектакля я повернусь и уйду домой, весь прекрасный и разноцветный мир – мне дом. А вы останетесь, потому что манеж – это круг, и вы не смеете выйти за его пределы. Попробуйте заставить меня играть по вашим правилам, если я вообще не играю в ваши дегенеративные игры. Go ahead, keep trying. Это только вам ваши кривляния кажутся чем-то значительным, чем-то, что оставляет следы, чем-то, что нужно воспринимать всерьез. А меня нельзя напугать тем, над чем я не могу не смеяться. Попрыгали – и подите вон, вы уволены, бездари, теперь дискотэка.
Изгнать разум, справедливость и любовь можно только из тех мест, в которых они никогда – за всю вечность, за все вечности, за все бессмертия – и не заводились.
Можно запретить дождь. Думаете, он падать перестанет?
Можно переименовать небо. Думаете, оно переменит цвет?
Замените черное белым, правое левым, гордые, пресыщенные и праздные, руки бедного и нищего не поддерживающие. Так долго забавлялись симулякрами, что поверили, будто мир – это черные линии параллелей и меридианов, нанесенных на картонный шар. Будто жизнь – это ёрзанье древоточцев в рассохшемся пне. Лес без названий ничем не лучше названий без леса, но у меня – даже если вы меня убьете – останется и право, и возможность опрокинуть скамью с присяжными-ящерицами и швырнуть прочь зарвавшуюся колоду карт. Каждому – по вере его.
Посадите себе в штаны по паре сексотов, пусть они проверяют вашу благонадежность, спите с вашим цирком, заткните им все свои зудящие отверстия, блюдите себя, выбирайте себя, дрочите на себя, сношайтесь с собой, размножайте себя, пожирайте себя, испражняйтесь собой, разлагайте себя, быстрее засохнете – быстрее выветритесь. Jammin' смеется: «Меня учат любви люди, которым никто никогда не давал!» Что вы, бессмертные, можете сделать мне, бессмертному? Сквозь ваши глаза однажды прорастут блестящие дождевые грибы. Ваши кости сцепятся в вечной битве малинников и ежевичников. Мхом бархатным обернется ваша кожа, пасленом беспамятным разбредутся по дорогам ваши усилия и ни вашей, ни моей сущности не поменяют. Рвитесь на британский флаг, бегите поперек паровозного дыма, сосите свою праведность, рыгайте вашей вонючей чистотой. А мне некогда.
Треснувший под моим ботинком пузырчатый лед в луже волнует меня больше, чем показатели правящей кодлы клоунов, на основании которых уволят всех, и эти все, которых уволят, мне тоже по хуй. Мне не по хуй, чтобы «по хуй» и «на хуй» писались раздельно, если только автор не сможет подвести под надругательство стилистическую мотивировку – а я проверю. Я люблю цепляться к мелочам. Это сбивает с толку. Это деморализует. Дьявол – мой собственный, мой лучший друг – в деталях.
Водитель маршрутки – малый не без претензии, зеркало и панель украшены дивно, увешаны игрушками, которые выдают пристрастие водителя к латексным забавкам: желтый прозрачный шлепанец-вьетнамка, розовая прозрачная пародия на сотовый телефон, под зеркалом болтается обрамленный золотой вращающейся рамкой и сплетенной в кисти красной феньшуйнёй голографический Николай Угодник. У меня в наушниках Тирсен, от музыки все становится кинематографично похожим на реальность – настолько, что забываешь, что это, собственно, реальность и есть.
Щенок внучатой подзаборной овчарки, длинноногий, неуклюжий, бегает по газону перед дорожным управлением. Сын его хозяина – двухлетний космонавт, обмотанный поверх скафандра шарфом, - тянет к щенку пухлые лапки и кричит: «Ав-ав-ав, сабабака!».
Лёшка вытаскивает из ноута юэсбишник от принтера и трогает кончиком языка металлический враждебный округлой плоти наконечник. «Что ты делаешь, ебанавт?» «Током бьет. Прико-о-ольно!»
В комнату входит нагловатая и яркая Красивая Женщина, рыжая, упругая, как кнут, вся длинная и большая – большой рот, большая амплитуда колебаний, большой изнутри голос, - и наш с Jammin'ом знакомый делает каноническую охотничью стойку сеттера (плечи развернул, живот втянул, в глаз - фонарь, в ребро - бес), так что мы оба прыскаем.
Jammin' – несомненно, прекраснейшее существо из всех, когда бы то ни было посещавших эту планету. Во-первых, когда он не видит, что я за ним подглядываю, у него лицо задумчивого пятилетнего мальчика. Во-вторых, когда я пытаюсь соорудить нечто более-менее субботнее из тупой, как дрова, семги, сливок, прованских зеленей и раздраженного упрямства, он подходит ко мне, обнимает сзади и тискает так убедительно, что семга размораживается и заливается румянцем. В-третьих, он пахнет моим персональным счастьем, особенно около, справа, там чуть сыровато.
Я доподлинно выяснил, что 85% моих знакомых курят после секса. Я сам тоже курю. Приношу все виды жертв всем видам несуществующих богов – в виде белка, ДНК, латекса и дыма. Я также выяснил, что среди моих знакомых в полтора раза больше тех, кто не занимается сексом, чем тех, кто не курит. Сделайте какие-нибудь выводы из этой статистики, достопочтенная публика, поржём.
На "Дожде" Каннингем рассказывает о своем новом романе, но мы прослушали большую часть интервью. Сейчас он (Козырев мешает переводом, Дубас эманирует молчаливый мужественный восторг, возможно, это у него что-то вроде аллергии) говорит о том, как пишет музыкой, под музыку, вплетая в "Дом на краю света" рок-н-роллы... Это так естественно - саундтрэк к тексту. Саундтрэк ко всему. Я подумал сейчас, каким бы я был нелепым персонажем кино, с этими моими музыками, порочными по сути, потому что они меня вынуждают видеть красоту повсеместно, мучительно везде, без изъятий, даже когда она не приносит никакой радости.
Каннингем, Козырев, Дубас сочиняют каждый по истории со словами balls, inspiration, yo-yo, bold spot, street lights, Iran. Получается очаровательная пустопорожняя чушь.Теперь, когда я напечатал эти слова, получается, я тоже поиграл с ними в эту игру.
Ваня забыл про мой день рождения. Зато у него есть 300 граммов мишек харибо и три литра вина. Это система. Я предложил ему нанизать мишек на леску - получилась бы игрушка для чего-нибудь. Но тогда три литра вина останутся несимметричны, а это обидно, право же, обидно.
От светлого и сырого тумана, ноябрьского и совершенно не холодного, от мелкой снежной крупки в воздухе я хожу кудрявый, как блядский херувим. У меня вот это в голове полощется: Я все еще жалею старушек и не разучился покупать на медный мусор золото лимонов. Это сейчас были две аллюзии. Аллюзия – это a figure of speech that makes a reference to, or representation of. Мы учили стилистику на языке большого оригинала, фрика, чудака. В рекламе фоном вставили песню про «На зареееееее! Небеса зовуут меня!», это дурной знак для желающих еще по партеечке, это благословение для самоубийц.
Если повторить «я устал!» несколько миллионов раз, как мантру, как заклинание, может быть, вся отмеренная мне усталость обрушится на меня, как из самолета пожарной авиации, дело-то секундное, сплющит так сплющит, а может, просто отмоет, отстирает, вычистит. Но нет, черта с два, ничего не обрушивается, только течет на темечко плотной струйкой, слишком твердой, чтобы поднять голову, слишком мягкой, чтобы вынести мозг. Старинная негритянская пытка, въебывай, черномазый, солнце уже окуклилось.
Мне кажется, на меня смотрят. Мне кажется, что блестящая антрацитовая помеха, мешающая сохранять равновесие, просвечивает сквозь череп, как унылая рыба сквозь стекло казенного аквариума. Нет, я не отравился. Меня укачивает от вращения Земли. И, кстати, женские кабаретные вокалы мне временно остопиздели. Passe, passe, passera, la dernière restera.