...

Наташа, я далеко не паразит, и я не собираюсь пользоваться твоим именем в корыстных целях. Я просто хочу, чтобы те мысли, что проскальзывают сквозь тело моего и, естественно, твоего текста, стали доступны. Чтобы те истинные ценители, что стремятся к познанию мира, могли воспользоваться этими материалами и, соответственно, духовно обогатиться. Я действительно считаю, что в твоих письмах содержится немалая доза истинных знаний. Если хочешь, мы не будем упоминать мое имя, книга будет издана под твоим именем и представлена как твои беседы с анонимным читателем. И еще: я не возьму себе ни цента, все деньги получишь ты. В общем, подумай над моим предложением.

Навеки твой,
Никита


Никита, не обижайся, но я против публикации. Во-первых, я не хочу, чтобы наша частная переписка стала доступна, несмотря на ту ценность, которую, как ты говоришь, она представляет для общества. Честно говоря, плевать я хотела на общество. Если это общество, в котором нетерпимость занимает первое место в хит-параде чувств, то я не хочу иметь с ним ничего общего. Тем более, я не хочу делить с ним свою личную жизнь. Пойми, в нашей переписке – есть важное нам обоим, есть то, что не поймет никто кроме нас. Собственно, ты это знаешь, сам об этом говорил. И если тебе терять нечего, то мне – есть. Мне не хочется терять тебя. Публикация – самый верный способ это сделать. Потерять и вновь найти – невозможно. Это уже будешь не ты, это будет «Аноним» в переписке с Наташей, это будет человек, имя которого всем будет интересно узнать, но это будешь уже не ты, Никита, это будешь не ты. Во-вторых, то хрупкое состояние истины, что ты видишь – лишь каркас, лишь фундамент. Возможно, если мы будем продолжать общаться, что-то сформируется, что-то примет определенную форму. Но это будет далеко не все. Истина, насколько я теперь понимаю, никогда не станет доступна многим, в том ее извечный смысл. Она в каждом, но никто на самом деле не хочет ее знать. Страх истины, страх перед правдой свойственен большинству людей. Так зачем травмировать их, вверяя их сознанию ее драгоценные пласты? Думаю, никто даже не поймет, никто не воспримет всерьез эту правду жизни. Возникнет определенная реакция, сознание попросту откажется воспринимать. А если не откажется – то это уже, знаешь ли, мгновенная смерть. Или пожизненный страх, шизофрения со всеми вытекающими. Я рада писать тебе, рада каждый раз получать полный, развернутый ответ. Ты прекрасно знаешь, что любой истинный текст – как фотопленку – можно нечаянно засветить. Любая ценная информация при этом тут же исчезнет.

Наташа


Осень надвигается густым туманом – краснеют сады от стыда, металл покрывается толстой коррозийной пленкой. Ржавчина повсюду, она преследует меня. За непроницаемым слоем дождей скрываются тощие городские постройки. В окне – полуразваленные здания, а за ними – ничто. Осень разъедает пространство, впиваясь острыми оранжевыми иглами в его спину. А что спинной мозг? Он, в конвульсиях, захлебывается собственным желатином. Пленка скрывает что-то очень важное, я это чувствую, я все время печален. Каждая слеза – как гроза, каждый день – восхождение. На возвышении, в центре заброшенного колхоза, сидит девочка. Каждый день я вижу ее, когда иду на работу. Она сидит там, в тумане, наблюдает за звездами. Их, правда, очень плохо видно из-за туч и облаков. Зато часто пролетают самолеты. Ей интересно, она еще маленькая. Может быть она спит? Антон рассказывал мне, что маленькие рыжие девочки – это посланники, что они все время спят и видят потрясающие радужные сны. И вообще, он говорил, что они – вроде как бабочки. Летают и слагают чудесные стихи. Все это чудно, но мне все же не по себе. Вся эта мистика, которой забита Антонова голова, немного пугает. Вот его сказка про Ангелину. Что это – часть новой истины или нежелание взрослеть? Сколько ему лет – тридцать? Кстати, наблюдая за девочкой, я заметил, что платье ее каждый день разное. То зеленое, то оранжевое, то красное – в зависимости от погоды. Сегодня +20, утром шел дождь. Я смотрю в окно и вижу ее: на ней синее платье и шоколадные трусики. Кто-то говорил, что Кастанеда курил грибы. Сегодня я тоже попробовал. После этого все изменилось. Девочка постепенно стала приближаться ко мне. Синие огни ее платья то гасли, то загорались вновь. Ее трусики… А затем – уже без трусиков – она подходит ближе и просит прикоснуться к запретным частям ее тела. Что это – сон? Или подсознание диктует мне такие галлюцинации? Терпимость к педофилии… Даже столь толерантный Коля Никифоров их тихо ненавидит. Вид постоянно меняется. Мокрый асфальт скоро пойдет пузырями, покроется струпьями.

Твой,
Никита

Никита, я думаю, что нелепо делить реальность на поколения. Поколение McDonald’s, поколение эспрессо, Это какой-то неадекватный, что ли, взгляд. То, о чем ты говорил – осенний туман – как раз об этом. Сознание людей, которые делят реальность на поколения – затуманен. И осенние листья, это ведь тоже определенный знак. Все идеи как листья желтеют. Это к тому, что публиковать письма – значит лишь ускорить этот процесс.

Наташа