| Концерт для снега с оркестром |
[25 Mar 2012|06:14am] |
Всю ночь снег не шёл, но Золушкой бежал мимо фонаря совсем уже горизонтально – в сторону Сибири и Дальнего Востока, где его влажное присутствие более естественно.
Не падал, но обрушивался как Денис Мацуев на костяшки концертной всё испытавшей клавиатуры.
Возле дома стоит фонарь – вот по нему я и замеряю бег этого нотного стана, прерываемого узелками точечных ударов-сообщений, точно – Парки лепетанье, пряжа мойр, вечный побег, поскольку, ну, да, так мелькают, разве что, ландшафты за окном скорого поезда и даже теперь, сидя на втором этаже дома, намертво вкапанного в скалы, я двигаюсь со скоростью мелькания белого света;
…точнее, меня сносит в направлении, противоположном это горизонтальной стерильности (пока снег в воздухе он кажется идеально чистым, честным; так, что на язык взять не страшно); чёрное озеро покрылось белыми пятнами, точно шкура ленивого хищника, будет смешно [несмешно], если к утру оно у них застынет.
|
|
| Герцен. Почти наугад |
[25 Mar 2012|08:04am] |
"...Нам дома скверно. Глаза постоянно обращены на дверь, запертую царём и которая открывается понемногу и изредка. Ехать за границу – мечта каждого порядочного человека. Мы стремимся видеть, осязать мир, знакомый нам изучением, которого великолепный и величавый фасад, сложившийся веками, с малолетства поражал нас. Мы стремимся ещё сильнее не видать ни Зимнего Дворца, ни голубой и зелёной полиции, ни утешительного зрелища торжествующего порядка.
Русский вырывается за границу в каком-то опьянении – сердце настежь, язык развязан, - прусский жандарм в Лауцагене нам кажется человеком, Кёнигсберг – свободным городом. Мы любили и уважали этот мир заочно, мы входим в него с некоторым смущением, мы с уважением попираем почву, на которой совершалась великая борьба независимости и человеческих прав.
Сначала всё кажется хорошо и притом – как мы ожидали, потом мало-помалу мы начинаем что-то не узнавать, на что-то сердиться – нам недостаёт пространства, шири, воздуха, нам просто неловко: со стыдом причем мы это открытие, ломаем прямое и откровенное чувство и прикидываемся закоренелыми европейцами – это не удаётся.
Напрасно стараемся мы придать старческие черты молодому лицу, напрасно надеваем выношенный узкий кафтан, – кафтан рано или поздно порется, и варвар является с обнажённой грудью, краснея своего неумения носить чужое платье.
( из книги ПИСЬМА ИЗ ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ )
|
|
| А ты другое дерево |
[25 Mar 2012|08:21pm] |
«А ты другое дерево» на Яндекс.Фотках
Они же когда нашу лесополосу вырубали, о птицах меньше всего думали; если они о людях не думали, если они о себе не думали (я даже не про спасение души, но про экологию), то какие уж тут птицы?
Во-первых, местные, во-вторых, перелётные, шатром некогда накрывавшие непроходимую и, оттого, отчасти безопасную, чащу.
Лес не только нас от Уфимского тракта отгораживал, но и птиц в их перелётной участи; может быть, они отдыхали тут и делали свои птичьи дела, уж не знаю, но акустическая «картинка» последнего года тоже, ведь, изменилась.
Особенно это становится заметно на примере одинокого дерева, которое не уничтожили только потому, что посчастливилось ему заступить на подведомственную нам территорию, когда-то оно было одно из, шелеста его и трепета, растворённого в симфоническом облаке лесополосы, не было ни видно, ни слышно; теперь оно одно, как зуб во рту у последнего из могикан и птицы, одномоментно облепляя его ветви, а потом срываясь в едином порыве, точно парик с него срывают.
Снег не летит, но бежит, точно скороговорка сумасшедшего; точно плёвое человеческое отношение мгновенно конвертируется в природный расколбас, сорвавшийся со всех петель.
Точно погода не мстит, но реагирует на внешний раздражитель, отгораживаясь занавесками от этого подтекающего нарыва, который, действительно, хочется занести снегом по самое горлышко.
( чужая, белая и рябой )
|
|
