Огро-о-о-омный кусок эпопеи!!
— Гы-гы-гы! — блеял какой-то жлобина прямо по курсу, — Я, блядь, наконец-то, блядь, иду по своему любимому, блядь, любимому блядь, гы-гы! По блядь родной деревне, блядь, Ново-Девяткино, блядь! Это, блядь, косяаааааааак…
… Два часа ночи. За мной захлопнулись гостеприимные дверцы попутной машины, и я ступил в ночной мрак поселка, прерываемый желтыми блинами света из дверей ночного магазина. Небольшие подозрительные группки по пять-шесть человек оживленно обсуждали что-то между собой, какая-то шатающаяся тень пьяно икнула справа, около темного наклонившегося забора… скоро я нажму на кнопку лифта, и сверкающая кабина взлетит вместе со мной прямо к дверям дома, где меня уже ждет в холодильнике огромная кастрюля супа. Но пока…
— И-ик!

На самом деле я сплю. Сплю беспробудно. Отсюда вся эта неуверенность в себе и в своих действиях, отсюда все мои неудачи, включая огромный живот, мизерную зарплату, отсутствие перспективы и цели. Я понял, что все это — сон. Надо найти способ проснуться, сбросить с себя безжалостное липкое оцепенение. Я поясню.
Вы когда-нибудь спали стоя? Это невероятно трудно, однако этому можно научиться. Для этого нужны лишь две вещи: огромное желание спать, от которого можно просто сдуреть, и невозможность присесть или прилечь. Например, когда Вы едете в битком набитом вагоне метро. Или когда притаились за шкафом и долго-долго выжидаете чего-либо…
Вы спите, но пытаетесь не упасть. Каким-то задним чувством вы контролируете судорожно подгибающиеся ноги, непослушные коленки, стряхиваете с себя часть сна, и видите сон… превосходный сон. Про то, как вы влюбляетесь и страдаете, как вы мечтаете покорить сердца людей, сделать мир лучше… как вы становитесь художником, музыкантом, играете на сцене, завоевываете симпатии хорошеньких бабенок… Вы ходите в этом сне на работу, с каждым месяцем увеличиваете свой послужной список, украшаете его интересными изобретениями и нововведениями… вы сладко посапываете и вызываете у окружающих завистливую слюну своим совершенно счастливым и заинтересованным видом — бог весть, какие интересности вы там видите, в этом своем сне?
Но сон увлекает вас слишком сильно. Пока мозг послушно запихивает на свое место выгибающиеся от усталости коленки, вы усердно участвуете в невидимых сражениях в выдуманном вами мире. Кажется, разбудить вас смогут лишь чрезвычайно грубые вещи, например внезапный толчок поезда, или хамское отдавливание ноги каким-нибудь грубияном или, чего хуже, инвалидной коляской и наркоманом-попрошайкой. Или если вы в своем сне так увлечетесь, что проживете всю свою жизнь, придумывая и фантазируя, и придете, наконец, к игрушечной смерти…
Нет, я не хочу сказать нечто особенное и заумное. Я сам много раз спал так в метро, на вокзалах, а также спрятавшись за шахтой лифта, на лестничной клетке. Люди злы и непререкаемы, поэтому от них следует прятаться. Но это чувство сна и одновременного физического контроля над тем, что вне сна, преследует меня уже очень давно.
Как будто я иду на ощупь, прикрыв глаза ровно настолько, чтобы видеть лишь мутные очертания окружающих людей. Я иду неуверенным шагом, спотыкаясь почти о каждый предмет, цепляясь за удивленных людей, за их уклончивые плечи. Впереди меня белая мгла и неясные серые силуэты. Я предпринимаю какие-то действия, но они столь смутные, что мне никак не сделать их очертания отчетливыми. Кто-то толкнул меня — я не вижу, кто? Кто-то прошел слева — мне не увидеть лица. Я вежливо улыбаюсь — на всякий случай — и тихонько иду дальше, разводя руками впереди, подобно пловцам, на ощупь. И чувствую удивленные взгляды… разные взгляды. Это ужасное оцепенение. Все, что я делаю, погружается в беспросветную белую муть, в которой невозможно найти чего бы то ни было.
Как можно куда-то придти, если ты не видишь вокруг ничего, кроме одуряющего белого света, плотного, как вата, неприступного и податливого одновременно?
Лишь врожденное чувство самосохранения не дает мне шагнуть в слишком глубокую яму. Но кто может сказать, как долго оно будет оберегать меня? А если яма будет настолько глубокой, что самосохранение отступит от меня в испуге?
Необходимо выключить все эти миллионы ламп дневного света. Я хочу солнца. Живого, изменчивого, улыбчивого солнца, непредсказуемого, подобно любви… Только так я смогу, наконец, понять, кто все эти мягкие тени, что за предметы лежат у меня на пути, где дверь, в которую следует выйти, и кто прикрыл мне глаза мягкой старческой рукой?
…Помоги мне проснуться. Этот сон постепенно превращается в затянувшийся кошмар без страха и цели. Кажется, спящий просыпается тогда, когда понимает, что спит. Но липкая белая масса света еще долго будет облеплять меня и звать назад в свои смутные объятия… Она так въелась в меня, что отлеплять ее придется, видимо, вместе с кусками собственной кожи.
+ + +

Я с огромным трудом приоткрыл невероятно тяжелые глаза. Солнце жизнерадостно орало в далеком небе за пыльным стеклом. Пыль от мятой подушки щекотала нос… Прямо в мое сонное ухо мирно жужжала зарядка от мобильного телефона. Все было на месте, как всегда.
Через некоторое время обыденной возни со шкафом, умывальником, утюгом, щеткой и плащом, я шел по пыльной дороге по направлению к остановке грузино-армянских маршруток (черт бы их побрал!) и размышлял о невероятно интересных и умных вещах. Например, я выдумал новый литературный жанр. Как вам это понравится: жанр «последнего письма». Кажется, неплохая идея. Многие люди прежде, чем покончить с собой, пишут всякого рода записки, оставляют разнообразные письма и даже целые повествования. В минуту предельного душевного напряжения они выбрасывают на бумагу все, что накопилось в них и привело к столь отчаянному и бесповоротному моменту. Само самоубийство или убийство может и не состоятся, оно даже не важно. Важен именно накал жизни и напряжение всех знаний и способностей человека, знающего, что пишет последние строки в жизни. В такой форме можно выразить самые откровенные и жестокие переживания, а необязательность последующей смерти избавит жанр от банальности и надуманности.
Или, может быть, написать несколько шизофреническое повествование под названием «мечты маленького человека», в котором будут описаны ужасающие и кошмарные мечты и переживания обыкновенного торгового агента? Обычный мужичок лет тридцати, старающийся прилично одеваться и прилично говорить, целыми днями упрашивающий сидящих в магазинах ожиревших товароведок купить в его фирме немного продукции для продажи в их магазинах, живущий исключительно на проценты и подачки снисходительного начальства. В выходные этот мужичок сидит дома перед телевизором и смотрит все, что предлагает ему услужливое масс-медиа. Или встречается со своими друзьями, пьет пиво, делает вид, что ему очень интересно бухать и разговаривать про футбол и таблицы спортивных достижений. Но, как и у всякого небольшого человечка, у него есть свои причуды. Он любит иногда откинуться на спинку сиденья (бачка в туалете, скамейки в вагоне метро) и фантазировать, как он бы…
…Как он одел бы свой повседневный костюм, взял острый топор и пошел на улицу. Рядом с ларьком он неожиданно выхватил бы топор из-под полы и со всей силы стукнул бы по голове стоящего рядом мужчину. И потом…
Но я не хочу разводить очередную писанину про сумерки разума и днище подсознания. Нет, мужичок действительно должен быть доволен своей работой, друзьями, он должен принимать как должное презрительные объедки начальников и при этом полагать, что движется по служебной лестнице вверх. Его голова совершенно серьезно должна быть забита менеджментом, книгами «Как убеждать людей», немного даже Христом сектантского пошиба, клетками своего пиджака. Небольшой лысиной на собственной голове. И он не должен, разумеется, держать злобу на кого-либо. Он, конечно, может устать от общения с товароведками, представляющими из себя абсолют жлобского даунизма, но в целом он должен быть согласен с ними. Никакой революции. Никакого инакомыслия. Просто иногда, откинувшись на спинку стула…
…сжимая испачканной мозгами бедного курильщика рукой хриплую и рельефную арматурину, с которой что-то отвратительно стекало небольшими кусочками, он наотмашь, жестко и резко, ударил по лицу красивой молодой девушки. К счастью, он промахнулся, девушка успела отскочить, в ужасе глядя на пролетевшую со свистом, в нескольких сантиметрах от ее лица, железную палку, но предательский страх и беспомощность полностью сковали ее тело и волю. Она просто не могла отвести взгляда от палки. Воздух внезапно зазвенел от ее чистого и пронзительного крика.
— Что ж ты делаешь, придурок? Блядь! Сука! Я тебе блядь ща ебло разобью, гнида! — кто-то очень злой и удивленный прыгнул на него сзади. И вдруг из Его горла вырвался ужасающий хриплый рваный смех. Скорее, довольное бульканье. Так смеются те, кто наслаждается своим безумием и властью одержимого маньяка. Его закатившиеся от удовольствия глаза словно говорили заступнику девушки: «ну-ка, умник, давай сыграем с тобой в одну замечательную игру. Это старая детская игра, я любил играть в нее еще в детстве. Ты, конечно же, знаешь ее. Тебе она понравится. Оставь свои дурацкие удары кулачочками в стороне, я могу показать тебе нечто, от чего твое сердце содрогнется и порвется в клочья».
Нападающий и впрямь, кажется, остолбенел, увидев его глаза. Но в ту же секунду очнулся и попытался достать ногой его живот. Но охнул и упал, как подкошенный. Стал валяться на земле, в грязи, смешанной с кровью, извиваться, из горла стали выходить глухие крики боли, вперемешку с матом и ревом.
— Хы-хы-хы, бляаааааааааа!!! — заорал маньяк, поднимая свою ужасную палку прямо в небо, втыкая в облако, окрашивая облако в цвет крови. Кажется, он успел сильно ткнуть нападающего прутом в живот. Он орал, орал, орал, снова орал, подымая свою палку все выше, выше, выше! И вдруг со всей своей мощью сорвавшегося с цепи безумца обрушил эту железную плоть на все еще дрожащую от страха девушку. Удар был столь сильным, что жмущиеся к стенам дома зеваки смогли явственно услышать хруст проломленного черепа, треск разрываемого платья.
Ужас, казалось, застыл невыразимым комком в воздухе. Окаменевшее лицо маньяка бессмысленно пялилось на обагрившиеся солнцем сосны за строительной площадкой. Он разжал руку, арматурина безжизненно упала в дорожную пыль, рядом с обмякшим и запачканным трупом девушки. И неспешной усталой походкой побрел прочь, оставляя позади себя разорванные от страха и похоти рты дрожащих наблюдателей, вжавшихся в двери подъездов и боящихся вспугнуть шорох удаляющейся смерти.

После этих кровавых раздумий мужичок должен спокойно встать со стула (унитаза, скамейки) и, немного размяв плечи, пойти восвояси по своим обычным делам. Еще тихонько рыгнуть выпитой «Фантой».
Никаких темных подсознаний — только чистое безумие, как часть обыденной жизни. И никакого заумного финала с суицидом — этого полным-полно и в фильмах, и в книгах… мол, живет такой серенький человечек, а сам вынашивает жуткие планы. Жалкие пародии на Раскольникова. Нет… Никаких выводов — просто зарисовка такого вот субъекта. Это должно оставлять крайне неприятное ощущение от книги и даже в какой-то степени ввергать в состояние ужаса после прочтения. Ведь мы всегда ужасаемся того, чего совершенно не можем понять.

Меня отвлекает от моих мрачноватых мыслей разудалая песня, гремящая в маршрутке. Это, разумеется, «Радио Шансон». Слова в этой песне такие: «Эх, налей-ка мне, маманя, водочки, да еду ведь я в лагеря-а-а-а». Или что-то в этом духе. Это дерьмо, стекающее с потолка маршрутки прямо мне в уши, никак не дает мне сосредоточиться на своих далеко идущих вперед творческих планах.
Маршрутка подскакивает на каждом ухабе так сильно, что я, в конце концов, потихоньку закрываю глаза, склоняю болтающуюся в такт ухабам голову и засыпаю…

+ + +

Сон в маршрутке (от дома до метро), №1

Бабка, старая, в загаженном пальто, или тулупе, глядит мне прямо в глаза и беззвучно возмущается своим искривленным ртом. За ней толпа из людей, одетых в тряпье, серое, вонючее, от людей идет пар, прямо вертикально в звенящий от холода воздух. Грязный истоптанный снег, перемешанный с серой харкотой, давил на мозг своей ноябрьской белизной. Бабка что-то упорно втирала мне, но я не понимал, что и зачем. Я шел спокойно и вдруг наткнулся на это сборище ободранных калек, престарелых, с изможденными серыми лицами, в темно-коричневых пальто… неподалеку от красных кирпичных заводских построек. До меня доходит, что это — Выборгская сторона. Самое ужасное место в Петербурге, после Васильевского острова, конечно. Однообразный гул недовольных человеческих голосов потихоньку стал проникать мне в уши… я прислушался. Главным образом, из-за врожденного уважения к этим так долго прожившим на этом свете старухам.
«Мы, иттить твою мать, пахали, как лошади, всю свою жизнь, и тут приходят эти засёрыши, подонки!» — господи, о чем это она? — «мы работали на заводах, строили этот ебаный, прости господи, коммунизьм, и что? Наши дети…»
А-а! Это что-то социальное. Обыкновенное. Такое теперь можно услышать где угодно. Я собрался было уже потерять интерес, но что-то зловещее мелькало в глазах у этой несчастной бабки. Что-то гневное, холодное. Это была… Да, я не мог ошибаться. Это была ненависть невероятной мощи. Я осмотрел себя — на мне было обыкновенное пальто черного сукна, плохие ботинки. Что ее так взбесило? Я еще раз обвел взглядом волнующуюся толпу. Человек сто, или больше… из-за холодного пара не разобрать, где там кончается народ. Казалось, что он сливался с темно-красной, влажной стеной фабрики. В основном старухи, стариков меньше, но тоже есть. Вон там, жует какую-то палку, рассерженный, недовольный дед с белыми волосами и бородой, белее снега… рядом маленький сухой старикашка, черный, с глубоко посаженными глазами, что-то без звука кому-то объясняет… но у всех в глазах какая-то необычная энергия. Почти ненависть. Ну эта бабка дает… Что же случилось? Что? Не понимаю.
— А ты, сынок, ты?! — вдруг вонзается мне в уши неприятный старческий голос, похожий на голос ребенка, — ты знаешь, каково это — пятьдесят седьмая статья пункт десять?
От неожиданности я побледнел.
— Нет… — растерялся я… — а что это?
— Пятьдесят седьмая? Пятьдесят седьмая? Мой муж сидел по пятьдесят седьмой! Враг народа, вот что это такое! Коммунизьм, ха-а-а-аа-а….
Это ее «хааааа» заставило похолодеть меня. Зачем они здесь? Почему я стою и смотрю, слушаю? Чего я жду?
— …у каждой семьи рядом с дверью стояла корзинка. В ней — ложка, кружка алюминиевая, пара белья. Потому что в любой момент могли придти. И сказать: «на выход!» И это был последний момент, когда семья видела своего родного. Искать его бесполезно! Некогда собирать вещи! Вот зачем эта корзинка у каждой двери стояла! Я все помню, помню эту чертову статью, этот е-ба-ный коммунизьм!
Старушка не унималась. Ее потускневшие от прожитых годов глаза горели каким-то жалким буйством. Мне стало нехорошо. Боль ее сердца, ужас прожитых годов обливали меня со всех сторон, я стоял под этим мрачным душем… нехорошо.
— …а что такое «ростомер», знаешь? Как, и это не знаешь? Ну, да это мало кто знает. Такое ведь не рассказывают! А ведь надо бы знать! Историю Соньки «Золотой ручки» знаешь?
Я беспомощно напряг память, но вежливо промычал что-то утвердительно.
— Так вот, а в Сером доме, который на Литейном, была такая Сонька «Золотая ножка»! Я знала ее. Эта самая Сонька — следователь — на допросе била мужчин своими длинными каблуками по яйцам! И даже если мужчина выходил из комнаты допроса живым, то он был уже инвалид! На всю жизнь!
Мои собственные яйца в испуге сжались.
— А «ростомер» — это такая комната, рядом с комнатой допросов… Там стояла такая палка для измерения роста! Как в детских садах и поликлиниках! А в стене, напротив затылка, небольшое отверстие, ведущее в другую комнату! Там сидел человек с оружием. Расстреливали ведь как… по разнарядке! Бумага из Москвы приходила! Надо расстрелять столько-то и столько-то человек! Ты, сынок, нигде про это не прочитаешь! Нигде не увидишь! Об этом молчат! Эти старухи! Которые мечтают вернуть коммунизьм! И Советский Союз! Ёб твуй! Мы жили в страхе! Всегда! Все стучали друг на друга! И любой мог выйти из двери и… все! Враг народа! Любой из нас! Любой! Редко кто избегал «ростомера»! Под предлогом измерить рост… Прямо в затылок! Человек даже не знал! Даже подумать не мог! А ты говоришь — «коммунизьм»!!! иттить твою мать, это не шуточки! Все стучали!
Я стоял и не знал, что делать. Все, что рассказывала эта старуха, было слишком похоже на правду, слишком искренний блеск был в ее глазах. Ее мужа замочили, говорила она, где-то за Уралом, и там похоронили. Уже в семидесятых, в конце, его все равно не разрешили похоронить на родине! Мужа, иттить твою мать!..
Старуха продолжала говорить, но я не слушал. Я медленно, сам того не замечая, попятился под неожиданно грозным натиском возмущенной толпы. Строгие фабричные трубы впивались в беспощадную сталь петербургского неба. Я пятился… старуха все наседала, к ней присоединилась еще какая-то визгливая старушонка… секретный цех рядом с Почтамтом… Телеграф… можно выходить замуж только за сотрудников Цеха… Опоздание на минуту грозит расстрелом… какие-то бланки для заполнения, чтобы уехать в отпуск… и потом оттуда нужно звонить в какой-то «первый отдел»… почти все телеграфистки — старые девы… соседка по коммуналке до сих пор следит, кто и во сколько пришел домой… а ведь уже не советская власть… а она все еще следит… по привычке… она не умеет по-другому! Я ее скоро ёбну промеж глаз, эту гадину-соседку! Но она не умеет по-другому!..
Я в ужасе остановился. Кто-то схватил меня за плечо.

«Молодой человек! Молодой человек!»
(А налей-ка мне водочки, маманя… А я ведь еду-у-у-уууу! В лагеря-а-а-ааа!! А налей еще мне водочки, маманя-а-а-а, я еду-у-у-у….)
«Молодой ч…»
Я моментально встряхиваю оцепенение.
— Вы обронили… — красивая женская рука подает мне мой кошель с ключами от квартиры, который выпал из кармана моего плаща.
Я в маршрутке. Взгляд за окно…
— О, спасибо!
Мы почти приехали.

Несмотря на то, что передо мной стоит сверхновый, сверкающий торговый комплекс с зеркальными стеклами, увешанный плакатами, рекламирующими трусы, помаду и кинофильмы, я не могу отвязаться от сна. Эти трубы… и искривленные лица раздавленных людей… Снег. Это все паршивый петербургский снег. Скрип-скрип… скрип по трупам. Прыг на небо. Дороги, вымощенные надгробными плитами — я сам видел это. Рядом с Цирком, когда полностью переделывали дорогу и вскрывали покрытие… обнаружили остатки дороги еще со времен войны. Видимо, не хватало материалов, и дорогу мостили надгробными плитами. Я — видел.

Надо унять эту толкучку испуганных мыслей в голове. Ведь мне еще ехать на метро, а для этого мне понадобятся силы и терпение. Ездить на метро не так-то просто, как кажется. Я покупаю бутылку «колы» в ларьке рядом с метро и с наслаждением делаю несколько студеных, колюче-шипучих глотков.
Передо мной — торговая площадь, прилегающая к метро. Огромный Торговый Центр, неуклюжая каракатица. Стройный ряд ларьков с цветами. Бабки, торгующие стельками и семечками, строго параллельно ларькам — вдоль пешеходных путей. Небольшие группы гопников рядом с колоннами Торгового Центра что-то обсуждают, пьют что-то из банок… теперь принято пить всякие «коктэйлли» — смесь разбодяженной водки с красителями и ароматизаторами. Такие разноцветные банки… Вкууусно, наверное.
Я немного еще постоял, вдыхая тошнотворный запах, доносящийся из дверей метро. Много воды утекло. Когда-то здесь все было совсем по-другому… Не было этого дурацкого центра. Была огромная куча ларьков с мясом, сыром и часами, между ними суетились покупатели и торгаши. Теперь все снесли и поставили этого огромного урода из стекла и гипсокартона, посередине площади. Но сути это не поменяло.
Все, пора в метро. Я пошел. И-ик!

+ + +