Настроение:

crushed

Жирноватые блины
Здоровенный ком поднялся по моему горлу и направился к выходу из организма – через рот. Я с трудом сдержал его, перевел дыхание, отчего на лбу выступили крупные холодные градины пота. Да, блинок был жирноват для меня. Даже даже для меня.

Однажды я уже видел блины такой чудовищной жирности. Блины прямо-таки сочились жиром и одним своим видом вызывали неуемную тошноту… Это были блики мертвенно-холодных ночных фонарей, отраженных вязкой водой грязной Мойки. Ох уж мне эти романтические гуляния по ночному Петербургу, когда сердце тревожно просит тебя, чтобы ты вынул из него огромный заносистый кол, потому что все давит – Петербург с его холодными звездными глазами, подруга, которая идет слева от тебя, друг, который забежал в ларек за очередным пойлом… Прыщавый секс с Петербургом. Неловкий поцелуй в пах Васильевского острова. Задранные неуклюжие ноги Ростральных колонн. И все-таки я тогда выпендрился, о-о, как я тогда лихо выпендрился… аж раскраснелся тогда от стыда и удовольствия, как маленькая девочка, которую поцеловал симпатичный мальчик…

Я раздел гитару грубо, сорвал с нее дешевую вонючую ткань, туго набитую гниющим поролоном, взвизгнул застежкой ширинки чехла, резкими толчками освободил гриф от неуклюжей мнущейся конструкции… и сказал ей тогда – Слушай! Я сыграю тебе одно из самых значительных гитарных произведений, в которое я влюблен до самой глубины сердца. Пусть слушает весь этот маленький садик, этот полуразвалившийся амфитеатр, серый и потрескавшийся от романтизма белых ночей… я сыграю тебе так, как умею. Хреново, конечно, я ж только учусь пока. Слышишь, как пахнет в воздухе летней смертью? Разве ты не чувствуешь легкого нежного касания воздушного тлена? Я боюсь, Машка. Я боюсь всем своим существом, как будто меня бьет мелкий электрический ток. За нашими плечами осталось столько километров ночного асфальта, а сколько пылающей лавы у нас впереди? Ведь мы не любовники, правда? Но я хотел тебя всегда. Даже не знаю как, но точно – хотел. Ты просто умеешь быть одинокой. Свое одиночество ты называешь любовью к Петербургу, но одиночество состарит тебя и не остаентся в душе ничего, кроме мягкого пения воздушного тлена и аромата увядших деревьев. Слушай, как поют об этом дерево и неловкие пальцы.

Менят потряхивает, Машка. Ты какой-то катализатор моего одиночества, но я стараюсь быть мужчиной в твоем присутствии. Я не уверен, что смогу извлечь хотя быодин звук. Видишь, у меня трясуться пальцы? Мне безумно холодно… Где мы? Кривые ступеньки разрисованного гопниками амфитеатра, около 1-ой линии Васильевского острова, в парке, одни. Я сижу на корточках, ты немного выше меня, лицом, и слушаешь редкий грохот трамвая. Я слышу разговор твоего сердца… Пора начинать.

Второй лад – полубарре, мизинцем дотянуться до пятого… Не задеть бы соседние струны… Повторю один раз и сразу на финал. Пусть слушает холодный Петербург мое треньканье. Пусть моя голова разорвется от набухшей тяжести этого чертова одиночества!!

Рекуэрдос Де Ля Альхамбра, Таррега. Сплошное кривое тремоло. Я с трудом доиграл до конца, путаясь в пальцах, струнах, напряженно дыша, трясясь, вслушиваясь в недоуменное молчание парковых деревьев. Машка, как тебе? Машка, я хочу всеми силами своей души поразить твое сердце, чтобы оно со звоном рассыпалось в водопаде слез!
-- Ой как здорово, прям как ручеек журчит!

Ручеек. Журчит. Ах этот незабываемый сломанный бачок в моей старой квартире. Каждую ночь журчал ручеек, словно муза откровений. Может быть, именно он заставил взяться меня за прозу? Эх, Машка… Ты как маленькая пугливая кошка бредешь сквозь жизнь, разводя в стороны белесую мглу нескончаемых белых ночей. Ты слышишь непонятную для тебя музыку, удивляешься, зачем она, но сердце твое продолжает тихо плакать от грустного счастья. Ты маленькая моя Машка. Твоя нежность и любовь ко всем должна сделать тебя счастливой, но почему ты не можешь согреть меня?

У нас с Машкой никогда не было романа. Так сказать, дружба. Но этой вот ночной Альхамброй я кинул упрек в небо. Но сегодня мои силы ушли. Может быть, просто не надо задумываться?

А вы видели, как похотливо дрожат блины фонарей в ночной мгле реки? Сердитый ветер с улюлюканием нетерпеливо трясет деревья, нагоняя страх на пугливых ночных мальчиков и девочек, с грохотом гоняя жестяные банки из-под пива, осыпая с веток вниз грязноватые листья? Кружилась ли у вас голова, когда вы смотрели прямо в глаза черному дну, хранящему секреты рваных шин и чьих-то забытых разорванных писем? Неужели вам никогда не хотелось этих леденящих душу объятий вязкой воды, под дружный хор горбатых мостов, изъеденных вычурной краской? Не говорите мне, что вы никогда не ковыряли под ногтями Атлантов, пытаясь понять смысл всего этого нелепого торжества умирающего камня. В городе, где касание грубой дверной ручки подъезда нежнее самого нежного поцелуя самой красивой девы, в городе, где пугливые тени, озираясь по сторонам, отскакивают при виде вас в тайные углы, в трещины домов, в черное небо? Дышали ли вы спокойным светом немых фонарей на безлюдном проспекте, под разбитым и плачущим небом? Мечтали ли вы о самой прекрасной смерти на свете, лежа на спине, раскинув руки, ощущая спиной колкость асфальта, когда низкое пасмурное небо внезапно пропускает тебя вверх, возносит высоко-высоко над ржавыми крышами и швыряет в стальные облака?

Прости меня, Машка. Я не умею быть столь же простодушным, отчаяние совсем изъело меня, как парша. Моя сестра – плесень перил горбатых мостов, мой брат – истырканный хабариками все стерпящий гранит, и наши с тобой сердца никогда не будут вместе.