Конец на букву "пэ"
Из незавершенного цикла "Работники пера и топора".

Купил Михайлов пистолет ТТ и запил. Не знаю – может, так хотел его обмыть, что раскодироваться съездил... или, и это куда вернее, – внеочередной отпуск себе устроить. Но как бы то ни было, последствия его визита к "колдуну" бросались в глаза буквально ящиками.
Приезжаю я из Москвы со свежей телепрограммой в кейсе (мы ее из "Московской правды" прямо на пленке тырили), а у Вадика на столе – штук восемь упаковок пива "Бавария", еще две в разобрано-выпитом виде на полу под ногами валяются. И поверх всего этого великолепия пистолетик со взведенным курком возлежит.
– Газовый? – с надеждой спросил я, ткнув в него взглядом.
– Хуязовый! – ответил Михайлов со свойственным ему по пьяни веселым остроумием. – Хочешь, пойдем на улицу – пальнем?
Я благоразумно перевел разговор на другую тему: около входа в редакцию стояли "жигули"-трешка, недавно приобретенные Вадиком для семейных нужд. Стояли как-то странновато – глянцево-чистенькими снаружи и полостью раскуроченными изнутри. Аж, солома из потолочной обивки на руль копной свисала.
Ну, я возьми да и поинтересуйся на предмет причин этого феномена…
Михайлов разом погрустнел и рассказал, что в Недостоеве, где они с Ольгой Юрьевной пережидают свой евроремонт, полным-полно шпаны, а сигнализации в "трешке" пока нету. Вот он-де и решил установить в нее живую охранную систему, а именно – запер в машине на ночь свою кавказскую дуру Фаню.
Номинально считаясь овчаркой, та должна была проявить свои врожденные охранные качества. Но, будучи, как уже сказано, непроходимой дурой, Фаина вдруг обнаружила иные способности – за какие-то шесть часов изгрызла в салоне все, до чего смогла дотянуться зубами, порвав и исцарапав когтями то, до чего зубами дотянуться не смогла.
Слово за слово – пришла пора расходиться: 23:00 уже пропипикало, общественный транспорт собирался закончить свое хождение, а с площади Ленина до Театральной – не рукой подать.
Однако Михайлова поперло, и он потащил меня в свою недостоевскую "ссылку", дав клятвенное обещание доставить обратно, как только я его об этом попрошу. Глядя, как Вадик загружает в наизнанку вывернутую "трешку" оставшиеся упаковки пива, я вдруг понял, что весьма обольщаюсь насчет этого его "как только, так сразу". Но все же решил попробовать.

* * *
Двухкомнатная квартира, в которую меня привел Вадим, имела статус общежития "Вечерней Рязани" – к тому времени уже приватизированного. В ней жил Бакланов, который, на правах хозяина, оказывал чете Михайловых верноподданническое гостеприимство. По тому, как он это делал, было видно, что его терпение находилось уже у красной черты.
– Вадим под градусом ужасно неловок, – сокрушался Олег Спартакович, повествуя о причинах своего неудовольствия – То тарелку разобьет, то чашку уронит. От обеденного сервиза уже почти ничего не осталось…
– Куплю! Куплю я тебе новый сервис! – орал в ответ Михайлов, потрясая автомобильной аптечкой, в которой толстой стопкой лежали 100-долларовые купюры.
Бакланов же не думал останавливаться – все канючил и канючил, заставляя Михайлова повторять клятвенное обещание снова и снова, пока тот не выхватил из-за ремня свой новенький пистолет.
Заторможенно проследив за этим картинным жестом, я едва не обосрался от страха. Траектория элегантного взмаха началась у моего пупка, закончившись чуть выше подбородка, а ТТ все так же стоял на боевом взводе.
Впрочем, напрягся не только я. Если кто и вздохнул с облегчением, так это михайловские яйца. Когда их счастливый владелец сидел за рулем, ствол сунутого за ремень пистолета упирался прямо в них, тихо грозя самосудом. Чертовски неприятное, я полагаю, ощущение!

* * *
При появлении в мизансцене взведенного огнестрела Бакланов куда-то испарился. Не помню, куда именно, да и не важно это. Остались я, Михайлов и пистолет.
Нет, все-таки прав был Чехов: если в начале пьесы на стене висит ружье, оно должно выстрелить.
Вспомнив, что, достав оружие, самурай не может спрятать его просто так – не применив по назначению, – Михайлов забежал в комнату, прислонил к двери силуминовую крышку от 10-литрового походного котелка и с задорным криком "Ведь не пробьет! Ведь не пробьет, Вань!" произвел по ней малоприцельный выстрел.
Уши, конечно, заложило полностью. Шутка ли – маузеровский патрон в закрытом помещении! Но я все-таки отметил, что в комнате, расположенной напротив, началась некая посторонняя жизнь. Во всяком случае, звуки, из нее донесшиеся, намекнули на это весьма явственно.
Михайлов тоже понял, что во что-то вляпался. Опустил плечи, понурился, позволил мне разрядить пистолет и убрать магазин куда подальше.
А из комнаты, в которую улетела пуля, уже вовсю валил то ли дым, то ли пар… Он шел через дыру в двери. Солидную такую. Величиной с пивную кружку. Присмотревшись, я понял, что в коридор клубами летела бетонная пыль.
Ее было много. Часть этой взвеси уже лежала на полу, мебели и шмотках ровным серым слоем. Еще несколько килограммов пока висели в воздухе.
Осторожно заглянув в комнату через мое плечо, Михайлов протянул руку и притворил дверь. Идти в эпицентр разрушений ему было неохота, надо было морально изготовиться, рассмотрев более мелкие повреждения.
Вкратце потери были таковы:
– легко пробив полусантиметровый силумин, пуля вошла в первую дверь;
– столь же просто, практически ничего не заметив, из нее вышла, оставив после себя аккуратное, совсем незаметное отверстие;
– вспорола линолеум в коридоре, и, отразившись от бетонной плиты пола, направилась к другой двери;
– судя по размерам дыры, она к тому времени уже потеряла ориентацию – ударила в дверное полотно, кувыркаясь и, возможно, распадаясь на части;
– тем не менее, она еще не потеряла энергию, пролетела через всю комнату и врезалась во внешний угол оконного проема, выщербив и превратив в пыль здоровенный кусок бетонной плиты.
Мы так и не нашли ее потом. Словно дематериализовалась она от соударения.
Хотя искали долго. Михайлов при этом то и дело поглядывал в окно. Ведь десять сантиметров вправо, и вылетела бы на свободу. А там такой же дом. Вон он – окна горят! Тук-тук, не ждали? – "маслина" в гости! От одного испуга коньки отбросить можно.

* * *
Так, в повинных мыслях, он провел минут пять. Потом вспомнил про пиво и несколько оживился. Еще через четверть часа повеселел еще больше – даже начал нетерпеливо ерзать на стуле, что выглядело весьма отвратительным предзнаменованием.
– Вань, отвернись, а?! – попросил он меня с игривой ехидцей.
Тут я вспомнил, что в комплекте пистолета обычно бывает два магазина. И не ошибся.
Сидя за кухонным столом, Михайлов все так же по-ковбойски выхватил ТТ и выстрелил, пустив пулю над моим правым ухом – целя в решетку вентиляции.
Где-то там, глубоко внутри, что-то звякнуло, громыхнуло и покатилось.
– Ну все, теперь жди милицию, – буркнул я, прикинув траекторию выстрела. – Представляешь? Сидишь ты в сортире, большое дело делаешь, и вдруг под тобой рассыпается унитаз…
Вадим опять посуровел. Понял, что все было правильно. В том направлении, в котором только что грохотало и звякало, действительно должен был находиться санузел соседа сверху. Конечно, этажи разделяла толстая плита перекрытия, но Михаилов уже полностью уверовал во всепробивающую силу своего ТТ, а разубеждать его в ней я как-то не собирался.
– Допивай, поехали, – вдруг сказал он, – ведь я обещал тебя отвезти. Иди вниз, я через минуту спущусь.
Он действительно вышел через минуту – держа в руках свою аптечку, полную баксов.
– Зачем она тебе? – спросил я.
– Пригодится, – загадочно ответил Вадим.
Я промолчал, решив, что лучше не будить лихо, пока оно тихо.

* * *
Проезжая ДК Станкозавода, Михайлов все-таки не выдержал:
– Вань, а знаешь, куда мы едем?
– Как куда? Ты меня домой везешь!
– Не-е-е-ет, Ваня. Мы с тобой в Воронеж едем…
Тут я понял, что случившееся – вовсе не пиздец, что этот конец на букву "пэ" еще только начинается.
Михайлов подтвердил мои ощущения – устроил стрельбу в воздух через приоткрытое окно, минуя какой-то пустырь. Я ругался и ловил на лету горячие гильзы, чтобы они не разлетались по салону. А он ржал и продолжал палить, распугивая редкие встречные машины.
Когда из-за горба Приокского путепровода показались огни стрип-бара "Русь", я, сам не зная как, придумал вполне адекватную линию поведения:
– Михайлов, – говорю, – в Воронеж дорога дальняя. Давай пожрем, что ли?
Тот кивнул и припарковался около "Руси".
В фойе нас встретили трое – в черной униформе, с ручными металлодетекторами.
– Оружие есть? – спросил старший.
– Угу, – обреченно буркнул Михайлов и достал свой ТТ
– Сдайте в гардероб!
Михайлов поплелся к вешалкам, оглядываясь через плечо. Наверняка думал, что над ним пошутили.
Старший охранник провел детектором по моим карманам. В правом что-то пискнуло. Все дружно уставились в область моей промежности. Я сунул руку в штаны и вытащил горсть свежих, бешено вонявших стреляных гильз.
Этот натюрморт не произвел, однако, никакого впечатления. Секьюрити расступились и чуть не хором сказали: "Проходите".
Но я ждал Михайлова, к которому медленно плыла дебелая гардеробщица. Она взяла у него ТТ, умело поставила пистолет на предохранительный взвод, повесила его за спусковую скобу на вешалку для головных уборов и дала Вадику пластмассовый номерок. Михайлов охуело посмотрел на нее. Потом на меня. В его глазах читался вопрос: "Белочка, а не слишком ли рано ты пришла?"
В зале он заказал мне – 200 грамм коньяка Martell, себе – кружку какого-то дорогого пива и начал требовать стриптиз. Метрдотель подошел и нашептал ему на ухо, что уже поздно – дескать, девочек уже увезли. Михайлову понравилось слово "увезли", он принялся каламбурить, "склоняя" его то так, то эдак. Метр понял, что в воздухе пахнет скандалом, и выгнал на сцену джаз-ансамбль – пятерых уже выпивших и закусивших лабухов.
Те принялись исполнять что-то из The Beatles. Кажется, Girl. Михайлов расчувствовался, пустил слезу, подошел к оркестру и сунул в саксофон 100 долларов. Затем, в течение часа, проделал этот маневр еще четыре раза – пока я не отобрал у него волшебную аптечку.
Впрочем, он и сам понял, что переборщил с чаевыми. Как-то подобрался весь, быстро доел бифштекс и, расплатившись, покинул заведение.
Честно говоря, я бы не удивился, если б в вестибюле нас уже ждали. Вернее – удивился б, если бы мы смогли беспрепятственно выйти на улицу и уехать.
Короче, приготовился к худшему, но Михаилов отдал номерок гардеробщице, та сняла с вешалки ТТ. Никто не выскочил из сортира с воплями "Всем лежать! Руки на головы!" Мы молча погрузились в "трешку" и поехали в сторону Центра.
Не сказать, что я лихорадочно размышлял, как прекратить это сумасшествие. Наоборот. Мною овладело несколько неуместное спокойствие. Черт его знает, наверное, оно поселилось во мне потому, что каким-то двадцатым чувством я уже ощутил: не поедем мы в Воронеж! ну, не поедем, и все тут!
Тем не менее, до станции техобслуживания на Куйбышевском шоссе мы таки доехали. Там на меня снизошло долгожданное озарение:
– Разворачивайся, Михайлов, – заявил я с нескрываемым облегчением. – У меня телепрограмма в кейсе. Без нас с тобой газета выйдет, а без телепрограммы – нет.
– Врешь! – с полупритворным гневом крикнул он и полез рукой в уже открытый мною кейс.
Убедился на ощупь, что там действительно лежала пленка формата А3. Выматерился и с визгом развернулся в сторону Рязани.

* * *
А изъеденную Фаней "трешку" сперли черезследующей ночью. Полгода спустя ее выпотрошенный кузов нашли в Рыбновском районе Рязанской области – ни колес, ни двигателя, ни трансмиссии, даже обивку салона, Фаней порванную, – и ту вытащили. Михайлов решил продать останки былого и поручил эту операцию нашему водителю Аркаше. Тот потом рассказывал, что купили кузовок распальцованные пацаны. Они пришли, все на понтах, а Аркаша в тот момент стреляные гильзы – те, что я не поймал, – из салона веничком на совочек собирал. Пацаны разом присмирели и без разговоров согласились на выставленную цену.

* * *
А "тэтэшник" свой Михайлов продал. Из запоя вышел и снес его куда-то. Сказал, что Олька ему на этот счет весь мозг проела.
И правильно сделала, я считаю. Ибо нехуй!