Рок-н-ролл мертв
Из незавершенного цикла "Работники пера и топора".

– Птичка!
– Ласточка!
– Птичка!
– Ласточка – я тебе говорю!..
Недели не прошло, как Михайлов купил новую "девятку". Теперь хвалился ею перед своим тамбовским кумом Васькой.
Все было, словно в американском кино: они неслись по ночному городу, пили баночное пиво, закусывая его солеными орешками, и придумывали "тачке" собственное имя. Одного заклинило на Птичке, другого – на Ласточке. Каждый настаивал на своем, слегка забыв, что этот кинематографический сюжет развивался в Рязани, а не где-нибудь там – в благоустроенном Забугорье.
В очередной раз проорав "Ласточка!", Михайлов вдруг заметил, что Васькино лицо как-то вытянулось, а указательный палец его правой руки застыл на уровне глаз, продолжая линию взгляда.
Тут Михайлов почувствовал, что из-под него будто убрали сиденье. В следующее мгновение – что, старый компьютер "Искра", который он выменял у своего среднего сына Борьки на новенький IBM PC AT 386, едва не сломал ему позвоночник, ударив сзади через спинку сиденья всей своей нехилой массой.
Распластавшись на руле, Михайлов краем глаза увидел кума Ваську, который медленно, как в фильмах Джона Ву, летел над капотом, будто завернутый в прозрачную тряпку, которая только что была ветровым стеклом. Успев удивиться неуместной красоте этого зрелища, Михайлов потерял сознание.

Когда он пришел в себя, их уже вытащили из огромной продолговатой ямы, вырытой на Первомайском проспекте напротив одноименной гостиницы. В этом "котловане" легко было похоронить КамАЗ с полуприцепом и еще осталось бы место. Но КамАЗам, в отличие от Михайлова и Васьки, повезло.
Впрочем, некая толика везения досталась и им обоим. Снеся ограждение и пролетев в отчаянном прыжке все эти 30 метров, Птичка-Ласточка уткнулась не в жесткую земляную стену, а в кучу песка, заботливо оставленную на дне ямы землекопами. Поэтому было не удивительно, что повреждения, которые получили два великовозрастных долбоеба, оказались вполне совместимыми с жизнью.
Михайлов даже в больницу не лег: никто не дал бы ему там сначала залить, а потом и "заполировать" свое горе. Сидел в кабинете со страшной, будто собакой искусанной рожей, в бинтах, которыми его обмотали от головы до жопы, торчащей вперед и в сторону негнувшейся ногой и каким-то попугайским хохолком надо лбом.
Этот хохолок смущал его больше всего. Он тогда косил под звезду рок-н-ролла и имел соответствующую прическу  в стиле "Кавердейл отдыхает". Но надо же было такому случиться, что внутреннее зеркало заднего вида, которое, вместе с рулем, остановило на взлете его полет через ветровое стекло, разбилось и срезало под корень прядь волос в самом заметном месте – там, где мужики чешут себе лоб, когда о чем-то кумекают.

Состояние, в которое к вечеру пришел Михайлов, можно было назвать переходным между эйфорией и дебошем. А дебош никто не заказывал, поскольку на 18 часов было назначено подведение итогов детского конкурса. Ведь вряд ли кто-нибудь мог предположить накануне, что председатель жюри, известный рязанским детишкам как добрый и щедрый дядя Вадя, нажрется в хлам, проебав последние рудименты телегеничности.
– Держите его в кабинете,  я сам все устрою, – сказал Виталик "дядя Вита" Леденев. – В общем, сделайте так, чтобы никто не увидел это чудовище.
Я поступил радикально: стырил у Михайлова ключ и запер его в кабинете, благо он дрых в своем руководящем кресле.
Убедился, что к людям у него пути нет, и пошел встречать телевизионщиков.

Просторный вестибюль левого крыла резиденции "Вечерней Рязани" был полон народу. Стульев, собранных со всей редакции, хватило лишь для пришедших с внуками бабушек. Все остальные наблюдали этот праздник щедрости стоя.
Леденев уже произнес все необходимые слова и перешел к процедуре награждения. Коробки с телеприставками "Денди" громоздились у стены, собирая алчные детские взгляды. Кажется, уже были названы первые имя и фамилия, когда дверь распахнулась от могучего пинка. "Пиздец!" – тихо сказал дядя Вита, но его никто не услышал.
Отцы и деды присвистнули, понимающе закачав головами. Мамы и бабушки шумно втянули в себя воздух и принялись закрывать ладонями глаза своим детям и внукам. Те же с воплями "Дядя Вадя! Дядя Вадя!" бросились к ввалившемуся в помещение чудовищу, но приблизиться вплотную не решились – образовали вокруг него круг диаметром метра три.
Чудовище стояло, озираясь, в центре этого круга. Вид его был ужасен. Повязка, положенная поверх джинсов на травмированную коленку, набухла свежей кровью. Облитые пивом волосы свисали по плечам, как морская капуста. Лицо, на котором синь гематом и бриллиантовая зелень художественно дополняли друг друга, можно было описать только матерными выражениями. И как верх безобразия – дурацкий птичий хохолок, делавший Михайлова похожим на укушавшегося забродившими ягодами серого жако.

– Ответственный у вас редактор, – сказал мне какой-то мужик, когда чудовище увели обратно. – Написал, что придет призы вручать, и пришел, хотя по дороге ебнулся.  
– Как ебнулся? – оторопело спросил я, понимая, что каждое падение чревато усугублением повреждений михайловского организма.
– Не "как", а "куда", – поправил меня мой собеседник. – Прямо на ваш нестриженый газончик, когда вниз на волю с балкона лез. Не запирайте его. А то хуже будет.

И хуже стало. И этому никто не удивился.
В конце концов, мы с Виталиком отвезли Михайлова в психушку прям в чем был – в голубых джинсах и белой рубахе навыпуск.
Проснулся он ночью – промытый изнутри и обтертый губкой снаружи.
Холодно, бля! Ни джинсов, ни рубахи, ни одеяла. Трусов – и тех нет.
Завернулся в простыню и подошел к окну.
А там звезды. И окна соседнего корпуса во тьме горят, наглухо белыми шторами завешанные.
Смотрит и видит, что в окне, которое точно напротив, наблюдается некий "театр теней":  два матерых санитара молча пиздят какого-то психа, псих вырывается и жалобно верещит.
Поежился Михайлов и тихо, на цыпочках, проследовал обратно к кровати. Шибко страшно ему стало:
– Бывает, после трех дней пьянки так крышу сносит, что улицу перейти боишься, – делился он потом своими посталкогольными фобиями. – А тут три недели и такое офигительное впечатление!
Заснул лишь под утро, приставив к двери стул, чтобы никто не застал его спящим.

Хохолок свой он сначала стриг, а затем, выбившись из сил в борьбе с ним, бросил это занятие и постригся накоротко. С тех пор я больше не видел Михайлова таким волосатым.
Жаль, но рок-н-ролл помер и в его лице. Причем, весьма случайным и донельзя обидным образом.