Рождение стиля
Из незавершенного цикла "Работники пера и топора".

"Пиздец всему, но не катастрофа", – примерно такими простыми, но несколько противоречивыми словами мы вспоминали кризис '98-го года по горячим следам событий.
Это теперь, через 12 лет после необъявленной смерти михайловской "Вечерней Рязани", дела тех сентябрьских дней подсвечивается в памяти багрово-трагическим заревом. А той осенью – будто из воздуха выткался Макс Феоктистов, жестом фокусника достал спрятанный за спиной мешок денег и раздал двухмесячные долги по зарплате.
То есть, когда остальные рязанские издания доедали последние куски сладкого предкризисного пирога, "Вечерка" держалась лишь на энтузиазме ее сотрудников. А всего месяц спустя, в то время как наши конкуренты были вынуждены затянуть пояса до диаметра часового браслета, мы вовсю компенсировали последствия весенне-летнего голодания. Даже гонорары – и те стали получать в срок.
Эта внезапная сытость вкупе с коллективно скандируемым заклинанием "фигня! прорвемся! не такое видали!" делала опасливо-положительные ожидания от перехода контроля над газетой в иные руки едва ли не однозначно положительными. Тем более, свершившееся превращение "миноритарного акционера" Рюмина в суверенного владельца "Вечерней Рязани" не давало о себе знать ничем шибко особенным.
Ну, появились в бухгалтерии новые лица... Ну, есть теперь у нас, кроме главного редактора, настоящий директор...
И что с того? Ведь пришедшие бухгалтеры – душевные люди, а директор Макс – вообще отличный парень. Друг, который не подставит и не подведет.
О том, что подвести могут не друзья, а обстоятельства, предпочитали не думать, откладывая это "открытие" на потом.

Первым немудреную истину "все теперь будет не так, как раньше, а гораздо хуже" осознал тот, кому и следовало, – Вадим Михайлов. Он мысленно взял ее в руки, повертел, покрутил, прокачал туда-сюда по капиллярам и ушел в запой, как в альтернативную реальность, – ото всех этих навязчивых морок, мерзкого ощущения себя лузером, банкротом, слабаком и кое-кем похуже. Ну и, конечно, от нас, то и дело задававших ему глупые и совершенно неуместные вопросы.
Мы-то думали, Михайлов знает, что будет дальше. А он не знал, но с каждым днем все больше убеждался, что это будущее ему до дрожи отвратительно, каким бы сытым, спокойным и комфортабельным оно ни стало.

Конечно, трудно быть гостем в своем собственном доме. Но если ты никогда не был хозяином, тебе этого ни за что не понять. Я о себе-тогдашнем, искренне пытавшемся угадать отсутствовавшие правила игры.
Мысль о том, что не надо ничего понимать и угадывать, пришла позже. Спасибо Валерию Васильевичу Рюмину. Он доходчиво разъяснил.

Примерно через неделю после начала михайловского запоя явился Макс и, как бы извиняясь, произнес:
– Ты теперь и.о. главного редактора. Поздравляю.
– Я?
– Ну а кто еще?..
Очевидно, он счел это объяснение исчерпывающим. Вышел и осторожно прикрыл за собой вечно хлопавшую дверь.
"В принципе, ничего нового", – помню, подумал я тогда. Так или иначе подменять глаВРЕДа в периоды его измененного химического состояния мне было уже привычно. Еще через неделю выяснилось, насколько сильно я ошибался.

Мне позвонили, я поднял трубку, но Макс уже стоял в дверях, делая руками какие-то знаки. Очевидно, прося организовать паузу в разговоре.
Я прикрыл ладонью микрофон. На стол легли какие-то невзрачные серые листки, исписанные мелким почерком:
– Шеф велел – в текущий номер.
– Ну так тащи наборщице. Скажи, чтоб потом мне отдала.
Макс опять исчез как-то подозрительно быстро, но ничто не кольнуло меня, будто это неспроста.
Наборщица Анька принесла оные листочки, давясь от смеха.
– Читай, Ваня, – выдавила она непослушные слова, и, отсмеявшись, добавила:
– Я сначала пыталась править, но к третьему абзацу поняла, что это бесполезно.
За неимением в штате принимающего редактора, мы доверяли некоторые его функции наборщицам. Не всем, конечно, но некоторым. Анька была удостоена этого права, и ее мнению можно было доверять. Она видела тексты разных авторов – от непризнанных гениев российской словесности до подзаборных алкашей и весенних сумасшедших, которым вдруг втемяшивалось нести читателю свою, только им известную правду. Я открыл на экране набранный текст и понял: все гораздо хуже, чем могло было быть. Тут правкой не обойдешься, тут переписывать надо.
Мысль автора порхала по строчкам, как зачарованная электрогирляндой ночная бабочка. Ни на секунду не задерживаясь около какой-нибудь одной "лампочки", она перелетала от абзаца к абзацу, раз за разом возвращаясь к уже сказанному – делая прихотливые закольцовки и заметая следы. Понять логику повествования оказалось почти невозможно. Было ясно лишь одно: человек, о котором ведется речь, – редкостный мерзавец.
Только часа через четыре я решил этот ребус. Выстроил канву в исторической последовательности, воткнул в нужные места аргументы, примеры и цитаты, разбил текст на главки – для большей его удобочитаемости. И пошел пить пиво, искренне довольный собой и проделанной работой.

Тогда сотовый телефон еще казался мне недостижимой мечтой. Поэтому первую пиздюлину я получил по телефону обыкновенному – придя утром на работу и удивившись тому, что коллеги смотрят на меня как на живого покойника. Резко замолкают при моем появлении. Бросают сострадательные взгляды. Казалось, еще минута, и они начнут скидываться на венок.
Из бухгалтерии вышел улыбающийся Макс. На сей раз в его улыбке была обреченность камикадзе, а не радость встречи.
– Привет. Звони шефу. Если хочешь, пойдем вместе.
Набрав знакомый номер и дождавшись соединения, я услышал в трубке медвежий рев и приказ явиться немедленно. Было легко догадаться, что на расправу.
Макса решил с собой не тащить. Если не чувствуешь себя виноватым, одному всегда сподручнее. Партнер наверняка будет не так уверен, как ты, и испортит все дело. Тем более, какие ко мне могут быть претензии?
Да, переписал этот чертов текст, поместив его в рамки здравого смысла. Да, привел в порядок логику повествования, сделав статью куда более читабельной. И, чем я особенно гордился, – не выбросил ни единого авторского слова, лишь поменял их местами. Текст от всего от этого, как мне казалось, стал значительно лучше.

У Валерия Васильевича сложилось на сей счет диаметрально противоположное воззрение. Минут десять он орал – сидя, не вылезая из-за письменного стола.
Чувствовалось, что в этот крик уходили все его немалые силы. Неприкосновенного запаса энергии хватало лишь на то, чтобы хватать со столешницы какие-то документы с синими печатями, комкать их в бумажные "снежки" и бросаться ими в меня – застывшего посреди кабинета в стойке "смирно".
Кабинет был большой. Брызги не долетали, а "снежки" – вполне. Когда какой-нибудь из них грозил попасть прямо в лоб, я осторожно уворачивался, пропуская его слева или справа.

Была у Рюмина одна тщательная культивируемая черта: Валерий Васильевич предпочитал слыть крутым, но отходчивым. Оторавшись и переведя дух, он спросил совершенно нормальным, почти бесцветным голосом:
– Ну? Понял, что натворил?
– Честно говоря, не понял, Валерий Васильевич, – ответил я чистую правду.
– А-А-А-А-А-А-А!!! – снова раздался вопль раненого носорога.
Вот тогда-то до меня долетело всё. В полном комплекте.

– Ты что, так и не догадался, почему у шефа такая эрекция? – Макс интересовался вполне искренне, вовсе не из желания скрыть какую-то свою оплошность.
Я отрицательно покачал головой.
– Ну ты даешь! Я думал, все уже знают, что это его первый журналистский опыт. Он, понимаешь, старался, слова складывал, а ты взял их – и в корзину!
– Предупреждать надо, – промямлил я и пошел восстанавливаться чем-то слабоалкогольным. По-моему, 50-ю граммами портвейна, растворенными в стакане сильно газированной минералки.
Вечером в редакцию приперся пьяный Михайлов. Узнал о случившемся, заметно повеселел и предложил мне коньяку. Я отказываться не стал. Сидел и слушал, как он с видом победителя повторяет: "Вот! Я вам говорил!.. Я вам говорил!..."
– Ничего ты нам не говорил, – сказал, шумно выдохнув, кто-то из присутствовавших. Вадим не услышал, а я не стал повторять.
Ведь всегда ли правда стоит ощущения правоты? Бывают случаи, когда она ценится заметно дешевле, и этот, я думаю, был одним из них.
 
Итогом той феерической выволочки стало распоряжение не трогать ни слова в любом поступившем от Рюмина тексте. Читая "Вечерку", я часто ловлю себя на предположении, что оно строго соблюдается там до сих пор.
А Валерия Васильевича вполне можно считать основателем вполне востребованного стиля психоделической журналистики, в котором он – безусловный гуру. В ходе недавней зимнее-весенней избирательной кампании я не раз принимал заказы, формулировавшиеся словами: "Напиши, как "Вечерняя Рязань" – чтоб ничего не понятно, но всем было ясно, что конкурент – говно".
Я честно пытался, но чувствовал себя тварью дрожащей перед право имеющим. Честно вам об этом говорю!