В людях
Из незавершенного цикла "Работники пера и топора".

Коты в "Вечерней Рязани" как-то не приживались.
Сдаваясь на милость человека, они жертвуют волей, но получают щедрое воздаяние – еду, капли от глистов и место на батарее. Эти хвостатые ведут себя гораздо практичнее прямоходящих бесхвостых гуманоидов, которые готовы променять свободу даже на ничем не обеспеченные обещания теплой и сытой жизни. 
Однако в "Вечёрке" к котам относились почти как к людям. На общих основаниях. И такое отношение им решительно не нравилось.

Сколько их было – не сосчитаешь.
Обычно они появлялись в январе-феврале, когда наш цокольный этаж остывал настолько, что в трубах начинала подмерзать холодная вода. Сначала там, в промозглой влажной тьме, закрывался кошачий бордель. Затем прекращало функционировать родильное отделение.
Четвероногие дамочки и их усатые клиенты разбредались кто куда. Самые смелые пробовали поскребстись к нам – к тем, кто так ужасно топали над головой в упоительные дни и ночи подвального кошкоблядства.
Если гости не блистали лишаями, их обычно пускали в тепло. По первоначалу, как водится, окружали заботой и вниманием. Даже покупали и наполняли чем-нибудь съедобным дешевые кошачьи миски. Но ни в коем разе не давали авансов на будущее.

Отъевшись, отогревшись и распушив от счастья хвосты, эта блохастая шпана начинала вести себя сообразно своей немудреной природе – принималась блевать в тапки и ссать где попало. То есть искать себе место в иерархии человеческого "прайда", претендуя на самые высокие уровни доминирования.
Одного такого перца чувствительно шибануло током, когда он, протестуя против какого-то мелкого унижения, окропил с напором сетевой фильтр Pilot. Фильтр вышел из строя. Кот на какое-то время – тоже. Но оклемался и решил мстить.

У него как-то разом испортился характер. Он кусался в ответ на желание погладить, огребал по ушам за воровство закуски, получал постоянные нарекания от девушек за порчу колготок, грыз кабели и телефонную проводку, игнорируя угрозы сисадмина быть повешенным за яйца на вещественном доказательстве преступления. Потом вдруг исчез и был найден лишь весной в растаявшем у редакционного крыльца сугробе.
– От обиды помер, – сказал, трогая ботинком плоский, сплющенный снегом трупик, Дима Флорин.
– Не иначе, – ответил я. Ведь покойник мнил себя не ниже глаВРЕДа и всячески демонстрировал свои претензии.
А его раз за разом совали мордой в собственное дерьмо.

Другим везло больше – они были поумнее и за редким исключением успевали уйти живыми.