Плохое лето
Из циклов "Работники пера и топора" и "Мифы и легенды Черненького озера".

Зима... Снег... Ветер... В песочнице сидит маленькая девочка в гольфиках и ситцевом платьице, пластмассовым совочком выковыривает из-под снега песок.
– Девочка, что же ты так легко одета?
– Так ведь лето!
– Снег, ветер... Какое ж лето?
– Такое вот, дяденька, хуевое лето!

Летом 1999 года я частенько вспоминал этот дурацкий анекдот. И вовсе не по метеорологической линии.
Погоды-то стояли просто чудесные. Солнце. Тепло и не жарко. Дожди шли только по ночам. За три месяца не выдалось ни одной пропащей недели. Уже к середине июля на Черненьком исчезли комары. Казалось бы, живи и грейся, но в ту благодатную пору что-то слишком зачастили ко мне прокуроры и следователи.
Не подумайте плохого, нет!.. Обычные издержки газетного ремесла и последствия навязчивого желания быть рядом с фактом.
Все началось еще в мае. В редакцию ввалился веселый-развеселый Манов и всучил мне какую-то бумажку:
– Ваньк! Тебя в милицию вызывают. Я у них уже был. Все заебись, нас уже амнистировали!
Бумажка оказалась повесткой. Подробности удалось выяснить только на следующий день.

Тут необходимо сделать некое историческое отступление. Ретроспекцию, так сказать.
Воцарение в "Вечерней Рязани" Валерия Васильевича Рюмина случилось после классического банкротства нашего глаВРЕДа Михайлова, который привык считать газету личной собственностью. Теперь он с превеликим трудом переваривал свое подчиненное положение. Даже креатив из него лез какой-то надсадно-выспренний.
В один прекрасный день в "Вечерке" появилась четырехполосная вкладка чисто рюминских материалов, которую мы лишь верстали – текстовый и фотографический контент готовили для нее совсем другие люди. Вадим, не мудрствуя лукаво, назвал этот брехунок "Рупором налогоплательщика". Валерий Васильевич, покривившись, принял предложенное название. Кажется, тогда ВВ еще не счел себя корифеем газетных наук и доверился более искушенному товарищу – который к тому времени уже успел уйти в длительный неконтролируемый запой.
И вот месяца через четыре появилось в этом "Рупоре" чудесное "журналистское расследование" – на тему о том, как тогдашний предгорсовета, секретарь рязанского горкома КПРФ Надежда Корнеева якобы провела решение о выделении ей элитной квартиры стоимостью 850 тыс. полновесных пореформенных рублей.
Конечно, статья была написано безо всяких этих "якобы" и произвела глубокое впечатление на читающую публику. Времена стояли уже не бандитские, но еще не воровские: к фактам коррупции "наверху" привычки пока не было.
Корнеева, разумеется, написала ответ – но не в редакцию, а в прокуратуру. Там возбудили уголовное дело по ст. 129 (клевета с отягчающими) и спустили его в Советский РОВД г. Рязани. То есть оную повестку Манов приволок мне именно оттуда.

Стою я, бумажку в руках тереблю и думаю: "Что ж это у тебя, Ваня, сфинктер ёкает? Или, может, чует чего?"
Оказалось, правильно он ёкал. Крайним в той ситуации получался именно я, потому как на момент публикации был исполняющим обязанности временно выбывшего из нашего относительно трезвого строя Вадима Михайлова.
Не придешь ведь и не заявишь ментам:
– Это не я, дяденьки милиционеры! Это всё Валерий Васильевич! Мы в его брехунке ни слова поправить не можем!
– Не пори херню! – скажут они в ответ, плюнут мне в морду и сунут в нее "Законом о СМИ", где написано четко: ответственность за выполнение требований, предъявляемых к деятельности средства массовой информации законодательными актами Российской Федерации, несет главный редактор.

Утром приплелся я в Советский РОВД. Следователем оказался знакомый. Года за полтора до того он допрашивал меня по известному делу о сломанном носе Мишани Комарова, которого Дьячков отоварил аккурат у меня в кабинете.
– Проходи, – говорит, – присаживайся.
Заполняет протокол формальными данными и мягонько ток, в режиме задушевной беседы начинает допрос:
– Такого-то числа на работе был?
– Был.
– Статью в номере видел?
– Видел.
А между вопросами про статью об амнистии талдычит. Дескать, ты признай вину и тебя амнистируют. Амнистия-де уже вышла.
"Ага! – смекаю. – Вот уж хрен вам! Больно охота мне уголовщину на себя вешать!"
Но надо же как-то выпутываться. А как?..
– Нет! – заявляю я следователю, основываясь на каком-то внутреннем озарении. – Я так не могу, боюсь упустить что-нибудь важное. Разрешите собственноручно!
А он не может отказать. Обязан предоставить такое право. Дал мне ручку, пододвинул начатый протокол.
А я уже знаю, что писать!
"Такого-то [блять!] числа и месяца был назначен исполняющим обязанности главного редактора не газеты "Вечерняя Рязань", а Издательского дома "Центр-регион" – со всеми вытекающими отсюда последствиями.
– Ну-ка, ну-ка! Что ты там пишешь? – заволновался следователь Сережа, глядя на мою довольную харю.
Прочитал. Полез в толстую папку отсканированных приказов.
– Вот, черт! Все правильно, – выдохнул он, и у меня отлегло окончательно.
"Вовремя, – думаю, – Рюмин это гребаный "Центр-регион" сгондобил!". Опубликуй он свой антикорнеевский опус до, а не после моего "повышения" – быть бы мне уголовником. Пришли бы и спросили: "Главреда не было? – Не было. – А зам его где? А ну подать сюда зама [у которого в должностной инструкции написано, что в отсутствие главного редактора он выполняет его обязанности]!"

Вылезаю я с такими мыслями из ментовки и кумекаю: "Михайлов! Он теперь у них следующий. Ведь газета до сих пор за его подписью выходит!"
Вадим оказался дома и во вполне вменяемом состоянии.
– Не бзди, – сказал, зачем-то оглянувшись через левое плечо. – Хер у них что-нибудь получится.
Действительно. Выкрутился и он. Обаял следователя Сережу и таки вынудил его внести в протокол своею милицейскою рукой замечательное утверждение, что в интересующий следствие период времени Михайлов посещал редакцию "Вечерней Рязани" исключительно в целях употребления крепких спиртных напитков.
Представляю, каково было прокурорскому начальству прочитать эту запись…

А потом начался цирк шапито – с попугаями, обезьянами, слонами и удавами.
Следователи приходили в "Вечерку" и допрашивали участников газетного технологического процесса. Начали с наборщицы Аньки.
– Вижу, что у меня в коробке с входящими бумажки исписанные лежат. Ну, я их и набрала.
Перешли к верстальщице Светлане:
– Увидела в папке текущего номера новый текст, взяла его и заверстала.
– Как так?!! – хватались за голову следаки. – Неужели никто не отдавал вам никаких распоряжений?
– Не-е-е-ет! – удивлялись девушки. – У нас система отлажена. Как часы работает!
И ведь ни на грамм не наврали. Так у нас и было: сделай, что должен, а газета – дура, она сама выйдет.
Следователи поняли: при каждом шаге в сторону они упираются лбами в стену. Поэтому снова принялись за Манова. Узнали, что на момент происшествия тот был начальником отдела информации и наборщица Анька подчинялась по административной линии именно ему.
– А хуй его знает, как эти бумажки у нее во входящих оказались, – ответствовал Манов, который имел все основания этого не знать. – Ходят тут всякие, документы оставляют, – добавил он, выразительно посмотрел на следователей и вынул из стола паспорт, давно оброненный кем-то из не очень трезвых посетителей. Менты забрали паспорт с собой.

В самый разгар этих следственных действий поехали мы на Черненькое. Поехали с Димсоном – маленьким толстым гоблином, собравшим мне из хлама компьютер, который до сих пор стоит у нас дома во вполне рабочем состоянии.
Явились. Поставили палатку. Сидим у Водяных, песни с ними поем.
И вот под утро, когда еще час, и начнет светать, подходит к костру абсолютно голая девушка. То ли пьяненькая, то ли обкуренная. Глаза – как блюдца.
– Ребята, – говорит, – сходите к озеру, там мальчику плохо.
Пошли два самых главных реаниматолога – я и Димсон.
Словно больше некому!
Будто у Водяных врачей не было!
Глядим – и правда. Лежит на спине крепкий такой пацанчик. Белый весь. Не дышит.
Пульс пощупали – нету.
Бросили на пальцах, кому что. Димсону достался закрытый массаж сердца, мне – искусственное дыхание. Кое-как очистили ему рот от рвотных масс и начали. Димсон – пять толчков в грудину, я – глубокий выдох.
Минут десять работали. Димсон "Помогите!" орал, но у костра за песнями не услышали. Кто-то шел мимо. Сходил и позвал.
Прибегают. С Рыбаковым во главе. Нас отстраняют. "Отдохните! Мы сами". "Конечности ему растирайте!" – велят.
Нашли сотовый телефон – тогда он жуткой редкостью был. Вызвали скорую.
Пришел Бамбук. Залез в резиновую лодку, поплыл встречать.

Через полчаса слышу с воды: "Хи-хи! Ха-ха!". Это Бамбук медбригаду везет, анекдоты им травит. Как потом оказалось, про покойников.
Вылезли из лодки две девушки в белых халатах. Сначала сделали укол, потом пощупали пульс.
Сказали: "Он же давно мертвый".
И поинтересовались: "Что ж вы его так долго мучили?"
"А вот нет! – сидела у меня в голове пронзительная догадка. – Всего пятнадцать минут, как он отошел". Ударила его судорога, когда я ему левую руку тер. Еле заметная, но вполне различимая. Подумал тогда: в себя приходит.
Сообщил об этом врачихам. Те посмотрели на меня так, как все они умеют – внимательно-недоверчиво. Ответили: "Вызывайте ментов".

Когда приехали менты, я пошел понятым.
Уже давно рассвело. Скоро должны были проснуться дети, а на пляже тело лежит...
– Можно его чуть подальше перенести? – спросили мы.
– Несите, чего уж… – ответили они и занялись заполнением бумаг.
Сидим мы с Димсоном, общаемся. Говорим громковато, шок еще не прошел.
Из палатки – голос Инки Зубриловой:
– Что вы не спите-то? Шесть часов ведь всего!
– Поспишь тут, если на берегу труп лежит, – реагирует Димсон и спрашивает: "У тебя водка осталась?"
Про водку Инка промолчала. Вылезла, нацепила на пояс свою всегдашнюю пиндюрку. Пошла проверять, не врем ли. Вернулась молчаливая.
Тут подходят менты и спрашивают:
– Ребята, вы не знаете, чей "уазик" бортовой на входе стоит?
А это Аркаша Кокорев ночью приехал. Он тогда в магазине "Ниса" работал.
Оглядываемся по сторонам. Нету Аркана. Понимаем, что где-то спит и ни о чем не знает.
Находим. Толкаем его через брезентовую "стенку" палатки.
– Вставая, Аркаша. Тебе труп везти!
– Труп? Какой труп?!!
Вылез. Охренел. Оделся. Повез.

Прошла неделя. Не больше.
Сижу я на работе, что-то делаю. Тут телефонный звонок.
– Здравствуйте, Иван Владимирович, – доносится приятный женский голос. – Это помощник прокурора Рязанского района.
– Здрассте, – говорю. – Только вас мне до полного кайфа и не хватало. От "совковых" следователей не знаю, как отбиться, а тут еще и вы…
Девушка сохранила официальный тон. Сказала, что вскрытие озерного трупа показало переломы ребер. Дескать, не хотите ли вы объяснить, откуда они взялись?
– Безо всякого удовольствия, но объясню, – отвечаю я ей. – Переломы ребер свидетельствуют о грамотно проведенных реанимационных мероприятиях.
– Спасибо, Иван Владимирович, – помолчав, сказала она. – Если потребуется, мы вас вызовем.
Но больше так и не позвонила.

Дело в том, что мальчик не простым оказался. Родители, понятное дело, не захотели признавать, что он сам себя водкой угробил. Начали искать внешние причины. Потом, видно, успокоились.
Долго я не мог понять, как этот парень на берегу оказался. Ну не сам же он из воды вышел и на спину лег?!
Почти случайно выяснил, что его Звонарев вытащил – сильно распоров себе ногу о какую-то подводную хрень. Пацан, повторяю, был довольно плотным. Потеряв сознание, на дно не пошел, плавал спиной вверх.

Эта адская жуть насквозь поразила меня своей обыденностью. Причем, наверное, не только меня. Одиннадцать лет на озере люди не тонули. И тут Женя…
Он еще страшнее из жизни ушел. Васька Животное рассказал, что пили они на мостках. Зашли в воду сперва по пояс, потом по грудь, а под ногами что-то лежит. Нырнули, ощупали. Человек.
Выходит, они чуть не прямо на нем водку квасили. Вот.