Трупные черви интерпретации
Лекция Вадима Климова, прочитанная на презентации книги "У Тани под мышкой был живой уголок". О религии, юриспруденции, искусстве, критике, французской Новой волне и Михаиле Вяткине.

Трупные черви интерпретации

Развитие юриспруденции пошло по религиозному пути: современное общество объявлено диктатурой закона, однако закон недоступен для интерпретации масс. Подобно теологам и священникам, появляются юристы. Их функция – объяснить положения права обычным гражданам. То есть закон парадоксальным образом сочетает два качества: обязательность и непонятность.

Незнание закона не освобождает от ответственности, что прекрасно согласуется с христианским подходом. Верующему недоступен не только промысел божий, но и вообще все, что превышает человеческое. Испуганный вечными муками бедолага пытается разобраться в правилах игры, но они ускользают от понимания.

Юридические нагромождения излагаются на птичьем языке права. Религиозные тексты достигают того же эффекта туманностью и запутанностью. Священник может лишь подталкивать тварь в правильном или неправильном направлении. Два юриста, сталкиваясь друг с другом, моментально расходятся во мнениях.

Человек не может быть безгрешным перед богом, даже думать так греховно. Он так же не может быть невиновным перед законом, потому что, во-первых, не владеет всем юридическим корпусом, а во-вторых, большую часть законов не понимает.

Тупик обязательного, навязанного извне положения, вдобавок недоступного для понимания, распространяется на другие области. В частности, на искусство. Между художником и зрителем возникает посредническая фигура в лице интерпретатора.

Критик или искусствовед объявляет авторский замысел недоступным. С появлением критика автор уходит на задний план, он все равно слишком неявен. Информация и впечатление теперь исходят из профессиональных интерпретаций, а не самого творения.

Если вспомнить о религиозном аспекте творчества, получается следующая цепочка. Бог через вдохновение являет себя художнику, который создает произведение искусства. Произведение попадает к критику, интерпретирующему и поясняющему его всем остальным. Таким образом, между людьми и богом встраивается уже два посреднических элемента: художник и критик.

Но сосредоточимся на искусстве. Критик пытается стать для зрителя тем, чем уже стали юрист и священник. Однако, в отличие от юридического и религиозного контекста, область искусства не тотальна: хотя бы в силу необязательности. Тем очевиднее нелепость попыток критики навязать собственную интерпретацию.

Произведения искусства отодвинуты вглубь сцены - не к чему больше апеллировать. Остается играть перед массами в тайное видение, усложняя и запутывая. В оптике критика предмет искусства искажается до неправдоподобия. Однако искусство элементарно считывается эстетически без всяких интеллектуальных нагромождений.

Как писал Жан-Люк Годар,

Есть люди, которые говорят, что ничего не поняли в моих фильмах. Но там нечего понимать. Надо только слышать и брать. Когда я слушаю пластинку, я не обязательно понимаю слова, но сам диск я понимаю.

Прекрасный ответ зрителям с атрофированным восприятием. Жадные до чужих пояснений и профессионального видения, они мгновенно теряются, столкнувшись с чем-то, еще не подверженным культурной обработке.

Самое время упомянуть нового автора "Опустошителя", московского школьника Михаила Вяткина, и его провальный эксперимент по сочленению методов дада и наива. Удивительно, но школа, где Михаил заканчивает 9-й класс, осталась нетронута трупными червями интерпретации. Администрация даже грозится отчислить автора скандальных стихотворений про влагалища одноклассниц, отыскиваемых в самых неожиданных местах.

Французская Новая волна была абсолютно права. Лишенный искусствоведческого контекста Вяткин превращается из наивно-модернистского поэта в гонимого порнографра, развращающего одноклассников крамольными стишками.

Даже такой большой критик и друг сочинителей, как Данила Давыдов, и тот не сможет помочь Михаилу уйти от суда бесчувственных современников. Даже поля на страницах, купленные у ведущих поляведов, специалистов мирового уровня, даже они не уберегут автора "Таниных подмышек" от гнева никуда не годящихся учителей.

Если нечто загородило вам солнце, это нечто само становится светилом. И в будущем, стоит ему отойти, вам больше никогда не найти солнце. Вы обречены вечно искать подмену, безногого калеку, который пошел дальше собирать милостыню.

На лице у него нарисовано другое лицо
Только более вытянутое
И прокошенное
И насекомое