Интервью с Дмитрием Волчеком: Пожалуйста, скажите им что нибудь окуражающее?
Гражданка Болгарии Райна Маркова взяла в 2009 году интервью у Дмитрия Волчека. Райна сразу предупреждает "я нерусская. будьте великодушны к моим русским!", тем самым возбуждая интерес.

Беглый осмотр показал, что интервью так и не разошлось по Интернету. Прошло полтора года, а оно все болтается у Райны в блоге, скрытое от посторонних глаз. Журнал "Опустошитель" раскрывает глаза читателей и ниспровергает понятие постороннего.

Итак, интервью. Тринадцать вопросов о смысле книгоиздания и будущем, которое всех нас ждет.

1. Цензура 80-тых, сужая списк дозволенного, расширила underground-сцену автоматически. Сейчас цензуры практически нету, но не думаете ли вы, что сама книгоиндустрия с ее комерциализацией, не бывая идеологическим инструментом, является рафинированным механизмом контроля?

Нет, я думаю, что никакого контроля нет, потому что цензура отсекала именно те вещи, которые интересовали читателя, а индустрия развлечений, частью которой является книгоиздание, настроена на то, чтобы произвести как можно больше интересующей публику продукции. Я хорошо помню ужасные времена цензуры и не вижу серьезных оснований жаловаться на то, что происходит сейчас. Коммерческое книгоиздание живет в своем мире, мне оно никак не мешает, жалобы на него мне кажутся комичными. Если владелец ресторана для гурманов жалуется на Макдональдс, - проблема, скорее всего, на его собственной кухне.

2. Концепция „Колонны“ продиктованна изключительно вашим вкусом и вы самы берете на себя весь финансировый риск. Встречаете ли трудности при переговорах об авторских правах?

Колонна существует вообще вне рынка. Все книги, за редчайшим исключением, не только не приносят прибыли, но и заведомо являются убыточными. Это исключительно декоративный проект, существующий «для красоты», финансовая сторона дела вообще не является существенной. Это понимают все, с кем мы имеем дело.

3. Многие из интересовавших меня текстов, трилогию Берроуза например, я нашла свободно в русской сети и с клеймом Колонны. Ваши “Девяносто три” я тоже читала в сети. Вы сами предоставляете эти тексты виртуальним библиотекам и сайтам?

Очевидно, что бумажная книга умирает, и через какое-то время все издания будут электронными. Этот процесс можно насильственно замедлить, но нельзя остановить. Я не вижу никакого смысла ему противостоять. Попытки книгоиздателей остановить распространение электронных книг, в конечном счете, обречены на поражение. Некоторые книги я сам выложил в сеть, что-то отсканировали и выложили читатели – я не протестую. Я сам скачал в сети бесплатно десятки фильмов и книг – почему я должен запрещать это кому-то другому?

4. Как вы относитесь к антикопирайту?

У меня очень простая позиция: автор должен контролировать права на свои произведения в течение своей жизни. Понятие «наследования» в законодательстве об интеллектуальной собственности должно быть серьезно редуцировано. Я недавно встречался с правнуком одного из лучших русских писателей начала XX века. Какое отношение имеет этот совершенно бессмысленный юноша, не способный связать двух слов, к великим романам своего деда? Однако же он распоряжается ими и контролирует доступ к архивам. Это полный абсурд. Но сейчас, к сожалению, тенденция обратная – увеличивать срок действия копирайта после смерти автора. Надеюсь, это будет пересмотрено под давлением обстоятельств.

5. Я читала в вашем старом интервью, что для вас интернет это просто инструмент, который не испортит литературу, а сделает ее доступнее, ликвидируя издателя как посредника и „это не может быть плохо“. По моему технологии ликвидируют не издателя, а книгораспространения и именно это очень хорошо. В Болгарии все авторы и издатели зависят от сети книгораспространения, которое с своей стороной находится в симбиозе с другим монстром - масмедией. Расскажите нам, какова картина в России?

В России ситуация гораздо хуже, потому что страна большая и бедная, и за пределами Москвы и Петербурга многие книги просто невозможно купить в магазине. Система книгораспространения архаичная, посредники взвинчивают цены на книги в два-три раза. Я надеюсь, что Интернет всех их уничтожит.

6. Что вы думаете о так называемом Print On Demand и о недавнешнем союзе меж компаниями Google и On Demands Book?

Думаю, что это очень хорошая практика, экономящая бумагу. Представьте, сколько нераспроданных книг на складах, сколько деревьев уничтожено для того, чтобы отпечатать книги, которые никто никогда не откроет. Я читал, что некоторые склады в Америке отапливают старыми тиражами – так дешевле. Print-on-demand – один из лучших на сегодняшний день тип контракта между автором, издателем и читателем.

7. Как вы себе представляете литературу будущего?

Честно говоря, меня она абсолютно не интересует. Мне кажется, что все главные книги уже написаны. Зато я часто думаю о литературе прошлого и все время открываю для себя новые замечательные произведения, написанные 40-50-60 лет назад.

8. До нас с вами все уже написанно и мы обречены „переплетением старых текстов“. Но разве жизнь перестала случатся и в ней нет того о чем не было сказано прежде?

Я не считаю, что литература должна описывать действительность. Для этой цели существует публицистика. Когда мне присылают рукопись романа о жизни офисных клерков, футбольных фанатов, депутатов парламента или таджикских беженцев, я выбрасываю ее, не читая.

9. А что думаете про автора будущего? Может быть авторы и вообще все автономные личности исчезнут и на них месте придут какие-то коллективные формы жизни.

Я думаю, что лучшие произведения будут создавать существа, которых мы ошибочно называем «животными». Они выйдут на авансцену искусства, и лучшие поэмы будущего будут состоять из мяуканья, карканья и лая.

10. Сеть относительно благоприятнаья среда для всяких общественных начинаний, но по моему она гибельна для исскуства. Ведь исскуство не может быть продуктом консенсуса. Может быть и исскуство изчезнет вместе с авторами?

Искусство – продукт воображения. Фантазия останется, вне зависимости от того, где окажется его продукт – в музейном зале, на листке бумаги или на мониторе компьютера.

11. Вам симпатичны люди, которые, несмотря на успех своих книг, перестали писать. Почему? По моему было бы лучше если они, не смотря на свой успех, продолжили бы развиваться.

В прошлом году только в России было издано 123 тысячи наименований книг общим тиражом 760 миллионов экземпляров. Даже представить страшно цифры по всему миру. Единственное средство против этого истерического перепроизводства – добровольное самоограничение.

12. А что вы думаете о фундаментализме в сети? Намедни русский дисидент Владимир Буковский был в Болгарии и неожиданно сделал очень фундаменталисткое высказывание, а именно, что геи, феминистки и прочие меньшинства стали управлять мир посредством цензуры маскированной как политкоректность. По моему ваш автор Слава Могутин относится (мягко сказано) равнодушно к политкоректности.

Думаю, что в словах Буковского есть своя правда, только этот процесс не завершен. Меньшинства действительно контролируют некоторую часть мира. Я считаю, что это очень хорошо, поскольку каждый из нас так или иначе принадлежит к какому-то меньшинству. Политкорректность – замечательная вещь, изменившая мир к лучшему, но это не значит, что она – священная корова. Над ней можно и нужно смеяться. Как и надо всем остальным.

13. Напоследок, некоторые из моих знакомых, самые конвенциональные люди, вдруг стали смотреть на credo Могутина как на отчаянный крик личности, которая сопротивляется жизни в муравейнике: типа крайная девиантность против консенсусных форм существувания. Пожалуйста, скажите им что нибудь окуражающее? Или просто вразумляющее?

Я не думаю, что Могутин крайне девиантен. Могутин – красивый, уравновешенный и вполне благополучный молодой человек, сделавший прекрасную карьеру в арт-мире. Он один из самых известных фотографов своего поколения, издаются альбомы его работ, выставки идут по всему миру. В апреле я с ним встречался на его выставке в Кракове, в сентябре - на его выставке в Люксембурге. С точки зрения сибирского города, где он родился, наверное, его стиль жизни и взгляды кажутся необычными. Но он живет в Нью-Йорке, на Манхэттене. У него все в порядке, никаких отчаянных криков он не издает.