Третья рецензия на четвертый номер
Сотрудник "Гилеи" Кирилл Захаров в качестве блогера knizhnik@lj написал короткую, но чувственную заметку о четвертом "Опустошителе".

Кирилл, исполнительный директор "Гилеи", содержит авангардистский магазин в чистоте и функциональной готовности: принимает товар, расставляет товар на полках, подметает ссыпающуюся с товара пыль. Магазин производит впечатление опрятного и ухоженного заведения. Даже мы, редакция "Опустошителя", нет-нет да и заглянем в это чудесное место, располагающееся по тому же адресу что Музей современного искусства.

Кирилл, страстный поклонник нашего издания, рассказал, что вначале оно понравилось далеко не всем сотрудникам "Гилеи". Однако впоследствии неудовольствие оппортунистов удалось подавить. К такому подавлению можно прийти двумя способами: гуманным (убедить невежд в великолепии "Опустошителя") и политическим (уволить невежд).

Нам неизвестно, каким путем пошла администрация "Гилеи", но предупреждаем тех, кто захочет работать в этом магазине. Без любви к нашему инверсивному изданию вас не пустят даже на собеседование. Фракция непоклонников опустошения разгромлена, глупо на нее рассчитывать. Проще полюбить "Опустошитель". Или, если вы в каком-то смысле женщина, полюбить хотя бы его четвертый номер.

А теперь рецензия тоталитарного директора.

Журнал (может быть, стоит назвать этот организм «альманахом»?) «Опустошитель» вызывающе не лаковый, не увесистый, очень разнороден даже в рамках одного выпуска. В пределах этого явления – выпуск «Опустошителя» – сочетаются талант и борзопись, претензия на фундированность и оголтело-наивное безвластие, тексты молодых авторов, пальпирующие известковые будни спальных районов, и олдскульная «классика».

Ошибкой, тем не менее, было бы относить издание к эстетике «треша». Мы имеем дело с интенсивным столкновением, можем наблюдать его тут и здесь, оказаться сопричастными его действию и развертыванию, что далеко не так безопасно. Пока что для собственного удобства назовем «Опустошитель» альманахом столкновений.

Предмет четвертой опустошительной лекции – мизогиния. Не спешите забивать слово в поисковик – так называется отвращение к женщинам. Тема, выражаясь языком прошлых веков, благодатная. Выдержан ли этот градус на протяжении всего «№ 4»? Как проявляется мизогиния в тексте Вадима Климова, напоминающем травестированного «Гебдомероса»? Никак. Она попросту не вычитывается из инфернального образа старухи и отношения к ней героя. В каком своем проявлении она бытует в рассказах Станислава Курашева, двенадцати текстах Павла Бабакова или блистательном перевертыше Шарлотты Бурилли? Фактически, ни в каком. Эти тексты без особых оснований маркированы как «женоненавистнические».

С прочими дело обстоит чуть лучше, вирус ненависти в них более активен. Кто-то пытается его обезвредить, не слишком умело разрядить напряженность (Вайнингер), кто-то горько, почти покорно фиксирует происходящее (Руфи Руф), кто-то ищет выход, подмешивая щадящую порцию мизогинии к философствованию об удручающем состоянии человеческого рода вообще (Берроуз). Самое неприятное, что эти тексты отбрасывают тень на другие, рассмотренные нами выше. Закрадывается подозрение, что мы недостаточно пристально изучили их, поспешили с выводом. Могло ли случиться, что слово-оскомина заявлено в качестве темы со всею ответственностью?

Задавшись этим вопросом, мы будем обречены на поиски: вот крысиные головы отвращения торчат, что кочаны из грядки, а вот – как будто неясно мерцают. «Опустошитель» решает пресловутую сюрреалистическую задачку о совмещении несовместимого по-своему: присутствующее отсутствует, смысл равен его ускользанию. «Тема номера» играет роль, не играя никакой роли. В лучшем случае, она, как говорят долихоцефалы, не исчерпывает содержимого, а только назначает вектор читательского внимания. В худшем – сталкивается сама с собой, а потребителя ударяет лбом о его собственное недоумение.

Дочитав, мы будем измотаны упомянутой разнородностью материалов, упомянутыми столкновениями и упомянутым читательским (нашим собственным) непониманием. Проанализировать пользу и вред от опыта, в который нас деспотично вовлекли, будет очень и очень непросто. На физиологическом уровне состоянию интеллектуального ступора, в которое вводит «Опустошитель», соответствует состояние изжоги, возможно – колик в животе. В древности для такого тупого, одурманенного, инертного состояния, похожего на состояние объевшегося человека, существовало название «тамас». Прийти к желанной чистоте и ясности «саттвы» можно, очистив наши интеллектуальные желудки. Не будь «Опустошителя», когда бы еще мы такое сделали? Так что назовем его для удобства альманахом опустошения.