Пополнение списка парижских магазинов: Глоб
Друзья, рады сообщить, что возвращение нашего представителя в Париже состоялось. Легендарная Ника Дуброль, известная также под русифицированным прозвищем Дуброва, вернулась в лоно инверсии и снова с нами (или с вами).

Краткое историческое пояснение. Ника Дуброль примкнула к "Опустошителю" одной из первых и стала парижским представителем журнала. Однако сразу после этого ее участие пошло на убыль. Ника редуцировала сначала до полупредставителя, а затем и четвертьпредставителя. После чего была изъята со страницы представителей ввиду окончательной микроскопичности.

Теперь Дуброль снова там, на этой странице, но не в качестве представителя, а всего лишь полупредставителя. Не волнуйтесь, это сделано по просьбе самой Ники, так ей показалось удобней.

Далее. Наш парижский представитель завел блог в LiveJournal с изумительным названием - nikaparis@lj. Теперь Дуброль всегда под рукой и доступна для небольших интервью. Есть смысл воспользоваться, пока ее аккаунт не перешел в общественное пользование.

И самое главное – парижский магазин, где с этой секунды можно купить, полистать или стырить "Опустошитель". Магазин называется Глоб и определяет свой круг интересов русскими книгами, музыкой и кино. Практически блогер из Иваново, но не блогер, а русский магазин.

Нам также велено было перепечатать красочный рассказ Ники Дуброль о том, как она стала представителем. Делаем это без особого изящества, словно исполняем надоевшие обязанности. Под кат, друзья.

Ника Дуброль
Я продавала свой журнал

Журнал "Пустошитель" во Франции, в сердце Парижа - могли ли помыслить такое на череповецкой типографии, когда вставляли деревянные, кое-как выструганные буквы, в матрицу, когда раскатывали затем пробные экземпляры на берестяной бумаге, когда выпивали по 1,5 бутылки на каждого за удачно распечатанный тираж, когда жали мягкую руку Климова, могли ли подумать..? Для нас же это было еще обыденнее, чем для лондонского, берлинского и мадагаскарского представителей - после работы я заставила своего коллегу, недоучившегося социолога и смиренного социопата, зайти со мной в русский магазин.

Это в 5 минутах ходьбы, в центре Парижа, между Бастилией и Маре, объясняла я ему, а он не верил. Я принес новую расческу, сказал он, показывая огромный белый гребень, можно ли я, пока ты будешь представлять журнал, буду расчесываться и кивать, спросил он. Можно, ответила я, зная лояльность русских по отношению к европейцам. Все так и получилось, женщина средних лет, в элегантнейшем черном платье, разумеется, блондинка, выслушала меня с французской вежливостью. (Я в восторге от ее лица, кричал мой сопровождающий, когда мы вышли из магазина; но вам, друзья, повезло - смотрите на такие лица в метро, в автобусе, наслаждайтесь!)

У меня есть такой журнал, бормотала я, вытаскивая "Опустошители" из пластикового пакета (с такими ходила еще в Москве), в котором также лежал багет с колбасой - утром мне повезло получить его от душевной африканской коллеги. Но я не знаю, какую сделать цену, они продают его в рублях, там у себя, но здесь, кто вообще это купит, говорила я. Какую цену вы бы посоветовали, чтобы хоть кто-то это купил, спрашивала я продавщицу, перегибаясь через прилавок. Это решать вам, ответила она. Да дело вообще не в цене, махнула я рукой; перед Климовым было стыдно, но он был за тысячи километров, что успокаивало совесть.

Я никогда не торговала книгами: в Париже случалось продавать сапоги, туфли и ботинки, эйфелевы башни магнитами и брелками, футболки, елочные шары, презервативы, чашки и серьги - но на все эти предметы цена была установлена директорами магазинов. Я не случайно тряслась перед походом в книжный магазин Парижа. Могла ли я, автор трех номеров "Опустошителя" смолчать, скажем, на такие фразы. А что это еще за литература, извините, но Климова мы не знаем, и наши покупатели вроде бы тоже, сейчас кризис, мы и Достоевского-то не продаем, у нас еще издания с 1917 вон в подсобке лежат, сначала тот тираж бы продать, а потом уже ваш самиздат.

Об это я думала, пока продавщица умелой рукой перелистывала журнал, а затем предложила мне заполнить некую форму, где я сгоряча или от страха написала свое настоящее имя. Вы, кажется, тоже в этом журнале есть, спросила она так, будто бы разговор шел о том, что в дождь важно не забыть дома зонт. Ну да, немного есть, ответила я покраснев - невероятно, как за 3 секунды она сумела заметить мое имя, перевести его на французский, в голове не укладывалось...

Из магазина я вышла счастливая; социолог-социопат не понадобился, да и он все равно не говорил по-русски. Если все журналы раскупят, она сказала, что сама будет мне звонить, по несколько раз в день, пока не возьму трубку, хвасталась я, а мой сопровождающий молчал и расчесывался.

В метро, переводя дыхание, я достала заветную бумажку о принятых журналах. Я сдала четыре (4) экземпляра (не ухмыляйтесь, именно столько выслала мне редакция для продажи), но на бумаге с печатью магазина значилось 3 (три). Пропал номер, в котором опубликованы мои первые (1ые) рассказы. Видимо , пока я разглядывала - по совету продавщицы - ассортимент книг, она спрятала скоро раритетный, скоро жутко дорогой экземпляр журнала. И будет читать его у себя дома (перепродавать на черном рынке?) - в товарном реестре не значится, в глаза не видела, какой-такой "Опустошитель" - предвижу нашу скорую встречу.