|
|
Пишет putnik1 (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} putnik1)@ 2011-06-19 23:58:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
ДОКТОРСКОЕ
Сегодня, на самом исходе Дня Врача, вспомнилось.
Когда-то, давным-давно уже, не поступив с первого раза в универ, работал я на заводе. Мама одна не тянула, так что слесарил понемножку, хреново (руки-крюки), но все же. И, натурально, посещал заводской литературный кружок, которым руководил пожилой одесский поэт, - сам по себе, как теперь понимаю, далеко не гений, но классный мужик, фронтовик-разведчик, поэзию ценивший, знавший и чувствовавший. Стихи свои я о ту пору чем-то серьезным не считал, но ведь, если пишется, то показать хочется. Ну и показывал. А одно из стихотворений, по мотивам потрясшей меня тогда до глубины души байки Арриана об Александре Македнском и его враче Филиппе, после одобрения мэтром, послал даже в Москву, в толстый журнал. Получив вскоре ответ от мэтра куда более высокого полета: дескать, неплохо, юноша, но и нехорошо, так что, дерзайте дальше, может быть, когда-нибудь и напечатаем. Погрустил, конечно, да и все. Но не все. Спустя месяца три, листая тот толстый журнал, обнаружил вдруг свой стиш, только сильно-сильно измененный. Подписанный, ясно, именем того самого генерала от поэзии. Вот тут стало обидно. И пошел плакаться к своему мэтру. А он, быстро пробежав глазами "московскую версию", хмыкнул и сказал: "Плюнь, Лев, и пиши дальше. Тут по текстам ясно, кто из вас поэт, а кто мудак". Вот с тех пор и пишу.
В общем, всех френдов и не френдов, которые лечат, от души поздравляю с профессиональным праздником.
Если заговоры, как кобры,
расползаясь, мутят умы,
если некто оком недобрым
еженощно глядит из тьмы,
если в самых родных и ближних
видишь только стаю зверей —
нелегко устоять и выжить,
даже если ты Царь Царей,
даже если ты на пороге
новых подвигов и побед,
даже если светлые боги
с темной завистью смотрят вслед…
И не спится. И боль терзает,
угольком под сердцем горя.
Впрочем, войско о том не знает.
Войско свято верит в царя.
А царю изменила сила,
словно выгорела дотла,
лихорадка царя скрутила
и дыханье в груди свела.
Что стряслось?
Хвороба?
Едва ли.
Тридцать лет отжил, не болев.
Уж скорее — яд подмешали.
Или духов вершится гнев.
Или…
Хватит!
Едки и пряны,
над шатром клубятся дымки.
Шепотки потекли по стану,
нехорошие шепотки.
И вторые сутки пехота,
многоглавый тысяченог,
на шатер глядит:
ну же, что там?!
А в шатре умирает бог…
Небалованный бог, солдатский,
хрипло стонет, грызя губу…
А врачи подойти боятся
и ссылаются на судьбу.
Лишь Филипп,
ухмыльнувшись криво,
тяжким ликом похолодев,
в изголовье встал — неучтивый
и нечесаный, словно дэв…
— Тяжко болен ты, царь. Похоже,
смерть к тебе уже на пути…
Но поверь мне.
Тогда, быть может,
я сумею тебя спасти.
А на царской щеке застыла
боли бешеная слеза.
Бьют в затылок медные била.
Царь с натугой закрыл глаза.
Поворочался на постели.
— Верю, — вымолвил наконец…
От заката кипело зелье.
А с рассветом вошел гонец.
В глине по уши. Дышит зычно.
Трем коням ободрал бока.
Царь — в беспамятстве.
Но привычно
свиток схватывает рука.
И папирус на пол не выпал,
и развернут он,
и прочтен…
О! В измене врача Филиппа
обвиняет Парменион.
Мол, недаром врач так насуплен,
исподлобья глядит не зря;
он персидским золотом куплен
и в могилу сведет царя…
Царь откинулся на перину,
и за миг перед ним прошли
все теснины и все равнины
от забытой родной земли…
Дядька Парме — как меч проверен,
побратим любимый отца.
А Филипп…
Он и смотрит зверем,
и под нос бурчит без конца.
Всем победам пришло похмелье,
жаркий локон ко лбу прилип…
— Царь, проснись!
Это чашу с зельем,
поклонясь,
подносит Филипп.
— А, Филипп…
Царь очнулся сразу.
Приподнялся, в лицо смотря.
Своему доверял он глазу:
это все-таки — глаз царя!
Но и врач,
словно так и надо,
все острее сужал зрачки…
Сталь на сталь — два упрямых взгляда.
Два достоинства.
Две тоски.
Если царь сейчас отвернется,
даже брови нахмурит вдруг,
то…
Не зря ж стоят полководцы
изваяниями вокруг.
Познакомь он их с письменами —
не сочтешь и пяти минут,
как врачишку
побьют камнями
иль на копья его взметнут.
И Филипп отступил невольно.
— Что ты, царь?
Он поправил край
покрывала.
— Все так же больно?
Царь глаза опустил.
— Давай!
Этот миг,
что давно вчерашен,
Арриан к нам едва донес:
царь берет у Филиппа чашу,
а Филиппу дает донос.
Пьёт.
И смотрит, сверля очами,
как твердеет врача лицо,
словно дева после венчанья
или жертва перед жрецом…
Но стихает боль понемногу,
позволяя веки смежить…
Царь поверил другу, как богу,
и за это остался жить.
Ладно, хватит.
Ломайтесь, перья!
Люди, нынешние, не те,
поднимайте тост
за доверье
к человеческой чистоте!
Сегодня, на самом исходе Дня Врача, вспомнилось.
Когда-то, давным-давно уже, не поступив с первого раза в универ, работал я на заводе. Мама одна не тянула, так что слесарил понемножку, хреново (руки-крюки), но все же. И, натурально, посещал заводской литературный кружок, которым руководил пожилой одесский поэт, - сам по себе, как теперь понимаю, далеко не гений, но классный мужик, фронтовик-разведчик, поэзию ценивший, знавший и чувствовавший. Стихи свои я о ту пору чем-то серьезным не считал, но ведь, если пишется, то показать хочется. Ну и показывал. А одно из стихотворений, по мотивам потрясшей меня тогда до глубины души байки Арриана об Александре Македнском и его враче Филиппе, после одобрения мэтром, послал даже в Москву, в толстый журнал. Получив вскоре ответ от мэтра куда более высокого полета: дескать, неплохо, юноша, но и нехорошо, так что, дерзайте дальше, может быть, когда-нибудь и напечатаем. Погрустил, конечно, да и все. Но не все. Спустя месяца три, листая тот толстый журнал, обнаружил вдруг свой стиш, только сильно-сильно измененный. Подписанный, ясно, именем того самого генерала от поэзии. Вот тут стало обидно. И пошел плакаться к своему мэтру. А он, быстро пробежав глазами "московскую версию", хмыкнул и сказал: "Плюнь, Лев, и пиши дальше. Тут по текстам ясно, кто из вас поэт, а кто мудак". Вот с тех пор и пишу.
В общем, всех френдов и не френдов, которые лечат, от души поздравляю с профессиональным праздником.
Если заговоры, как кобры,
расползаясь, мутят умы,
если некто оком недобрым
еженощно глядит из тьмы,
если в самых родных и ближних
видишь только стаю зверей —
нелегко устоять и выжить,
даже если ты Царь Царей,
даже если ты на пороге
новых подвигов и побед,
даже если светлые боги
с темной завистью смотрят вслед…
И не спится. И боль терзает,
угольком под сердцем горя.
Впрочем, войско о том не знает.
Войско свято верит в царя.
А царю изменила сила,
словно выгорела дотла,
лихорадка царя скрутила
и дыханье в груди свела.
Что стряслось?
Хвороба?
Едва ли.
Тридцать лет отжил, не болев.
Уж скорее — яд подмешали.
Или духов вершится гнев.
Или…
Хватит!
Едки и пряны,
над шатром клубятся дымки.
Шепотки потекли по стану,
нехорошие шепотки.
И вторые сутки пехота,
многоглавый тысяченог,
на шатер глядит:
ну же, что там?!
А в шатре умирает бог…
Небалованный бог, солдатский,
хрипло стонет, грызя губу…
А врачи подойти боятся
и ссылаются на судьбу.
Лишь Филипп,
ухмыльнувшись криво,
тяжким ликом похолодев,
в изголовье встал — неучтивый
и нечесаный, словно дэв…
— Тяжко болен ты, царь. Похоже,
смерть к тебе уже на пути…
Но поверь мне.
Тогда, быть может,
я сумею тебя спасти.
А на царской щеке застыла
боли бешеная слеза.
Бьют в затылок медные била.
Царь с натугой закрыл глаза.
Поворочался на постели.
— Верю, — вымолвил наконец…
От заката кипело зелье.
А с рассветом вошел гонец.
В глине по уши. Дышит зычно.
Трем коням ободрал бока.
Царь — в беспамятстве.
Но привычно
свиток схватывает рука.
И папирус на пол не выпал,
и развернут он,
и прочтен…
О! В измене врача Филиппа
обвиняет Парменион.
Мол, недаром врач так насуплен,
исподлобья глядит не зря;
он персидским золотом куплен
и в могилу сведет царя…
Царь откинулся на перину,
и за миг перед ним прошли
все теснины и все равнины
от забытой родной земли…
Дядька Парме — как меч проверен,
побратим любимый отца.
А Филипп…
Он и смотрит зверем,
и под нос бурчит без конца.
Всем победам пришло похмелье,
жаркий локон ко лбу прилип…
— Царь, проснись!
Это чашу с зельем,
поклонясь,
подносит Филипп.
— А, Филипп…
Царь очнулся сразу.
Приподнялся, в лицо смотря.
Своему доверял он глазу:
это все-таки — глаз царя!
Но и врач,
словно так и надо,
все острее сужал зрачки…
Сталь на сталь — два упрямых взгляда.
Два достоинства.
Две тоски.
Если царь сейчас отвернется,
даже брови нахмурит вдруг,
то…
Не зря ж стоят полководцы
изваяниями вокруг.
Познакомь он их с письменами —
не сочтешь и пяти минут,
как врачишку
побьют камнями
иль на копья его взметнут.
И Филипп отступил невольно.
— Что ты, царь?
Он поправил край
покрывала.
— Все так же больно?
Царь глаза опустил.
— Давай!
Этот миг,
что давно вчерашен,
Арриан к нам едва донес:
царь берет у Филиппа чашу,
а Филиппу дает донос.
Пьёт.
И смотрит, сверля очами,
как твердеет врача лицо,
словно дева после венчанья
или жертва перед жрецом…
Но стихает боль понемногу,
позволяя веки смежить…
Царь поверил другу, как богу,
и за это остался жить.
Ладно, хватит.
Ломайтесь, перья!
Люди, нынешние, не те,
поднимайте тост
за доверье
к человеческой чистоте!
