Ликбез: ЧЕРНЫЙ ОРЕЛ, БЕЛЫЙ ОРЕЛ (1)
Данный ликбезик не возник бы, не прояви дивную инициативу г-н Ющенко В.А., пока еще президент Украины, недавно издавший указ о чествовании 7 марта очередного героического подвига «сечевых стрельцов» - солдат австро-венгерской армии, призванных со Львовщины. Каковые, оказывается, во время Первой Мировой сидели на горке Маковка и при виде российских частей, наступавших на этом второстепенном участке фронта, побежали не сразу, а (не факт, но допустим) аж через два дня. Так что Виктору Андреевичу за идею респект, а нам с вами, други, наука. В том смысле, что как говаривал старина Гэндальф, и от Голлума может быть польза...

Нехорошее Возрождение

По мнению историков, к началу XX века русинов, подданных австро-венгерской короны, говоривших по-русски и считавших себя русскими, насчитывалось от 3,1 (минимальная оценка) до 4,5 миллионов душ. Много веков подряд забитые и бесправные, они в это время начинают, что называется, «национально пробуждаться», причем вовсе не в том ключе, в каком хотелось бы Вене. Большая часть новорожденной галицко-русской интеллигенции осознавало процесс Возрождения, в котором активно участвовала, как возврат к общерусской культуре, осознание своей принадлежности к единому русскому народу, от которого так долго была оторвана. «В руках москвофилов, - без удовольствия признавал Грушевский, - находились все национальные организации и в Галиции и на Буковине, не говоря уже о закарпатской Украине, а народовство 1860-х и 1870-х годов представлено было лишь небольшими кружками, бедными и материальными средствами и культурными силами». Следует отметить, между прочим, что ярлычок «москвофилы», указывающий на как бы политическую ориентацию, возник и прижился с подачи польской, немецкой и «украинофильской» прессы. Традиционное, принятое ими самими прозвище было «старорусами», и это определение много лучше, потому что подавляющее большинство их, заявляя о себе, как о «русских» ни о какой политике не задумывалось. «Наша партия, - писал Осип Мончаловский, один из основателей Русской Народной партии, автор ее программы, - исповедует, на основании науки, действительной жизни и глубокого убеждения, национальное и культурное единство всего русского народа… Принимая во внимание принадлежность русского населения Галичины к малорусскому племени русского народа, а также местные условия, русско-народная партия признает целесообразным просвещать русское население Галичины на его собственном, галицко-русском наречии. Не отказываясь, однако, от помощи, какую русскому народу в Австрии могут принести и действительно приносят общерусский язык и общерусская литература». Находили ли такие взгляды и принципы поддержку в обществе, можно судить по сухой электоральной цифири. При полном неодобрении и отсутствии поддержки со стороны властей, на выборах в Галицкий сейм РНП много лет подряд собирала абсолютное большинство мандатов, но даже на «провальных» выборах 1908 года сумела провести 8 своих депутатов, тогда как победители-«украинофилы» (десяток партий от ультралевых до крайне правых) отвоевали всего лишь 12 депутатских мандатов на всех. Да и в рейхстаге Австро-Венгрии накануне Великой Войны 5 депутатов-галичан представляли именно её. А случалось и больше.

Такая тенденция неимоверно бесила власти, считавшие Россию наиболее вероятным противником в предстоящей (в этом не сомневался никто) войне. Когда в 1907 Дмитрий Марков, депутат рейхстага от РНП, с трибуны парламента заявил об «ущемлениях прав русского народа», да еще и на нормальном русском языке, пресса обвинила парламентария в «измене короне», а полиция даже провела расследование его контактов, быстро сошедшее на нет, поскольку никаких порочащих связей у Маркова не обнаружилось. Как, впрочем, не обнаруживалось их и у многократно попадавшего под арест Мончаловского. И тот, и другой были лояльными из лояльных подданными кайзера, довольно умеренными и осторожными просветителями народнического толка, а своим главным, принципиальным противником считали пропагандистов новомодной и активно пропагандируемой сверху «украинской» идеи. «Украинствовать, — утверждал Мончаловский в издании «Червонная Русь», — значит: отказываться от своего прошлого, стыдиться принадлежности к русскому народу, даже названий «Русь», «русский», отказываться от преданий истории, тщательно стирать с себя все общерусские своеобразные черты и стараться подделаться под областную «украинскую» самобытность. Украинство — это отступление от вековых, всеми ветвями русского народа и народным гением выработанных языка и культуры, самопревращение в междуплеменной обносок, в обтирку то польских, то немецких сапогов». Однако обратите внимание: и здесь, выражаясь более чем резко, на грани фола, Мончаловский говорит все же не о политике; его беспокоит, тревожит, злит культурная проблема, проблема, так сказать, забвения национальных и культурных корней. Похоже, он даже не сознает, что дело как раз в политике. Если еще 20-30 лет назад (помните, что писал Грушевский?) «народовцы», предшественники оппонентов РНП, были «небольшими кружками, бедными и материальными средствами и культурными силами», то в начале века, назвавшись «украинцами», они получили и финансовую, и политическую поддержку свыше, и зеленый свет в политическую жизнь вплоть до парламента. Ибо позиционировать себя как «украинца» стало равнозначно признанию «чуждости» России и всех остальных русских, а это – в рамках общей политики Габсбургов – дорогого стоило.

Проблема заключалась только в одном. Молодых и борзых карьеристов, готовых ради быстрого продвижения и соответствующих материальных преференций хоть чалму натянуть, хоть пейсы отрастить, хоть украинцами назваться, во все века и в любом месте на пятак сотня, но все их пресс-конференции, декларации и прочие ужимки и прыжки в глазах власти ничто, если они не представляют реальную силу. А вот как раз силы-то, во всяком случае, реальной, невзирая на все «спортивно-просветительские» общества, десятки газет и фольк-шоу, «украинцы», как мы уже видели по электоральным цифрам, не имели. Зато имелся карт-бланш. Типа, все, что делает предъявитель сего... И примерно с 1908 года, аккурат после «возмутительной» речи Маркова, в компетентные органы империи десятками, сотнями, а затем и тысячами пошли доносы «верноподданных». Часто даже подписанные. Мол,  такой-то поп, и такая-то семья, а еще такой-то кузнец (список прилагается), очень на то похоже, шпионят в пользу «одной из соседних держав», так что надо было бы обратить внимание. Иногда обвинения выходили далеко за рамки обычного абсурда, нередко информаторы, помимо патриотических соображений, старались с помощью власти решить проблемы с недружественными соседями. Все сигналы такого рода рассматривались быстро и с обвинительным уклоном, поначалу – в венгерской части империи, элита которой с 1849 года считала Россию, не позволившую венграм уйти из-под власти Габсбургов, кровниками, затем и в австрийской. Уже в 1910-м было закрыто большинство русинских организаций, не желающих «украинизироваться», то есть, практически все, а в 1913-м общественность удивляют «2-м Мармарош-Сигетским процессом», на котором 32 обвиняемых получили на всех 39,5 лет каторги. За переход в православие. Притом, что свобода вероисповедания гарантировалась законами Австро-Венгрии, а венское общество за пару лет до того вовсю жалело «бедняжку Бейлиса, гонимого в варварской России». Впрочем, бывало и круче. В начале 1914 года «львовский процесс» против «шпионов» - православных священников Игнатия Гудимы и Максима Сандовича, крестьянина Бендасюка и студента-юриста Колдры, отсидевших в крепости три года предварительного заключения, завершился оправданием подсудимых, поскольку полиция так и не смогла в итоге представить суду хоть какое-то связное обвинение. Это, однако, были еще цветочки мирного, вегетарианского времени.

От Бомбея до Лондона

Первые же выстрелы Великой Войны дали старт массовым, прекрасно подготовленным репрессиям против «политически неблагонадежных». Естественно, рыбу начали чистить с головы, и под «официальную» раздачу сразу же попали самые заметные. В августе 1914 года были задержаны, а в июне-августе 1915 года на 1-м Венском процессе предстали перед судом по обвинению в «шпионаже и государственной измене»  русинские депутаты рейхстага (Марков и остальные), ведущие русинские публицисты (Янчевецкий), общественные деятели (Курылович, Богатырец, Цурканович). Никаких реальных улик и доказательств предъявлено не было, однако всем было понятно, да официозная пресса этого и не скрывала, что «явной изменой» является сама идея единства русского народа и русского литературного языка. В качестве свидетелей обвинения выступала элита «политических украинофилов» во главе с Евгеном Петрушевичем, чье имя еще всплывет по ходу нашего разговора. Популярного оппонента коллеги топили от души, не за страх, а за совесть, так что в итоге большинству подсудимых, в том числе и Маркову, судьи присудили повешение. Правда, учитывая десятки ходатайств о снисхождении, поступавших отовсюду, вплоть до Ватикана, «старый добрый кайзер» заменил петлю пожизненным заключением. Аналогичные процессы, уровнем чуть ниже, прошли и в следующем, 1916-м году. Но если в столице политес хоть как-то соблюдался, то на местном уровне все было куда менее куртуазно. Там власти, как гражданские, так и военные, в своих действиях, начиная с мая 1915 года, руководствовались инструкцией коменданта Львова генерала Римля: (а) галицкие русские «делятся на две группы», русофилов и украинофилов, (б) первые «все без исключения» государственные изменники, в связи с чем (3) их «следует беспощадно уничтожать».

Собственно, и до мая 1915 года работа шла в том же ключе. Видимо, интуитивно. Людей брали сотнями, по уже готовым спискам, за решеткой оказалась почти вся русинская интеллигенция и тысячи крестьян, как правило, по указке местных «украинофилов». В селе Полоничная, например, «галицкие украинофилы пустили ложные и нелепые слухи о том, что война вызвана «москвофилами», написавшими к русскому царю прошение… На людей русских убеждений посыпались со всех сторон угрозы и доносы, которые встретили весьма благоприятную почву, так как жандармским постом заведовал у нас в то время заядлый украинофил Иван Чех. На четвертый день войны он арестовал целую толпу односельчан, имевших книги на русском языке, избил несколько женщин, конфисковал домашнюю библиотеку у одного из задержанных и всех отправил в лагерь. Ни возраст, ни пол не могли служить оправданием». Мало? Продолжим. «В Каменке Струмиловой один священник расстрелян, один арестован, повешено и расстреляно 10 крестьян, арестовано свыше 120 крестьян, - все по доносу униатского священника Михаила Цегельского, дважды без успеха ходившего на выборы… В Загради по доносу расстрелян священник, повешено пятеро, - на всех указал Роман Гойда, как на русских шпионов», и таких доброхотов насчитывались десятки, тем паче, что доносчикам полагалось официальное вознаграждение: за учителя - столько-то, за священника – побольше, за крестьянина - цена пониже. Доносить можно было о чем угодно. У священника Илью Лаголы жандармы снесли дом в поисках «царского портрета и бомбы», согласно доносу, «привезенных русским аэропланом». Нашли, правда, только портрет Льва Толстого, но и это оказалось неопровержимой уликой; старого попа тут же отправили в львловскую тюрьму, вместе с коллегой, отцом Григором Полянским, у которого в кабинете обнаружился самодельный глобус. Впрочем, попавшим в тюрьму еще повезло. Часто «русофилов» вешали тут же, в рамках «военной целесообразности». Вешали, если на ответ, русский или поляк, назвался русским. Вешали, если назвался поляком, но не может прочитать три польские молитвы. Вешали, если в разговоре сказал что-то не то о России, а если кто-то просил пощадить обреченного, заступника (-цу) вешали рядом, до пары. А бывало и совсем просто, как 15 сентября 1914 год, когда венгерские гонведы, «поленившись сопровождать колонну», перекололи штыками 47 мужчин и женщин.

Всех, однако, не перевешаешь и не переколешь, кого-то и доставляли по месту назначения. Поскольку же тюрьмы не резиновые, а задержанных только во Львове к 28 августа 1914 года оказалось свыше 2000 голов, по приказу Вены были созданы первые в Европе концентрационные лагеря – «перевалочный» Терезин (Чехия) и «лютейший застенок» Талергоф (Штирия) – пустырь, огражденный колючей проволокой, куда переправляли самых «неисправимых». А таких было много. Если первая партия «русофилов», пригнанная в Талергоф 4 сентября 1914 года составляла 70 голов, то уже 9 ноября, согласно рапорту фельдмаршала Шлеера, в лагере находилось 5700 заключенных в возрасте от 7 до 84 лет. Около полугода не строили даже бараков, люди лежали на земле под открытым небом в дождь и мороз, десятками в день вымирая от голода и болезней. Когда «старого доброго кайзера» уже не было на свете, а лагеря были закрыты по распоряжению молодого, не чуждого гуманизма кайзера Карла, депутат рейхстага Юрий Стршибрны 14 июня 1917 года доложил коллегам, что в лагере умерло более 15% от общего числа «превентивно задержанных». Позже, в марте 1918 года депутат Сигизмунд Лясоцкий, имевший поручение проверить эту информацию, заявил, что цифра еще и занижена, а в «Галиции нет ни единой семьи, не имеющей родню хотя бы в Терезине». Любопытно, кстати, что именно на австрийский опыт ссылался известный младотурецкий идеолог доктор Назым, разъясняя причины геноцида армян. «Мы не совершили ничего, противоречащего законам цивилизации, - говорил он в 1915-м. – Аресты интеллигенции в Стамбуле были копией арестов в Вене, упрощенные суды над изменниками в Анатолии – копия таких же  в Галиции, а Дейр-Зор - наш  Талергоф». В целом, по мнению историков, через Талергоф и Терезин (те же яйца, только всмятку) прошло не меньше 100 тысяч человек. О степени их, а равно и тысяч повешенных, расстрелянных и запоротых шомполами вины перед Австро-Венгрией можно судить по рескрипту от 7 мая 1917 года, согласно которому все арестованные, включая осужденных по делу Дмитрия Маркова и 2-му Венскому процессу, подлежали немедленному освобождению. «Все без исключения арестованные русские невиновны, - извещал верноподданных кайзер Карл, - но были арестованы, чтобы не стать виновными. О прочих будем скорбеть и молить Господа».