In memoriam. РОКИРОВКА В ДЛИННУЮ СТОРОНУ



"Лаврентий Палыч Берия
Лишился вдруг доверия..."
Народное

Ежели кто-то из вас други скажет, что я маюсь дурью и никакого отношения к дням сегодняшним эта история не имеет, возражать не стану. И тем не менее...

Жил себе да был во время оно человек по имени Луций Сей. Деятельный, с амбициями, из хорошей, но совершенно невлиятельной семьи. Добился усыновления (то бишь,принятия в клан) семьей Элиев, уровнем покруче. Стал Луцием Элием Сеяном. Попал на службу в гвардию, прекрасно проявил себя еще при Августе, став в итоге шефом всех боевых частей корпуса. Позже, уже при Тиберии, с цифрами в руках доказал, что преторианские когорты необходимо реформировать, подчинив одному префекту вместо двоих и слив околотки воедино. Тиберия, человек умный и опытный, ни в чем ему не мешал, наоборот, всячески поддерживал. Еще и потому, что незнатного, вульгарного и совсем не своего  в Городе провинциала ни с какой стороны не опасался. Публично называл другом, велел поставить пару-тройку статуй, а в 23-м назначил даже претором, что означало путевку в совершенно реальную политическую жизнь. Тут, кстати, необходимо отступление. Тиберий, о старости которого позже напишут немало плохого и, возможно, справедливого (маразм никого не красит), был римлянином до мозга костей, больше даже чем Август, не говоря уж о Цезаре. После смерти великого отчима он даже пытался – всерьез пытался – вернуть полномочия Сенату, чтобы все было как в старые добрые времена. История донесла до нас слова, сказанные им перед согласием занять освободившееся место - «Друзья, уговаривающие меня, вы не знаете, что за изверг — эта власть», а также и много позже - «Власть — это волк, которого я держу за уши». Отцы отечества, однако, в ответ на, казалось бы, заманчивые (и непритворные, поскольку делало их еще частное лицо) предложения ответили категорическим отказом. Делить власть они были готовы, делить ответственность – ни в коем случае. В связи с чем, Тиберий таки «взвалил груз», как он говорил, на себя, сообщив сенаторам, что раз так, то и полномочия его будут расширены. Хотя главное оружие принцепса, легко применявшееся Августом. – закон об оскорблении величия, - долго отказывался использовать, более того, миловал осужденных по этой статье Сенатом, не жалея времени на разъяснения, почему это нехорошо. Что, между прочим, очень сократило число доносчиков, которых в Риме под старость Августа стало слишком много.
 
В общем, все пошло хорошо. Рим процветал. Тиберия, правда, ни «элита», ни «улица» не любили (был грубоват, суховат, резковат, не умел и не любил заигрывать). Но и ненависти не было. Тем паче, что принцепс раз за разом отказывался от «излишних» почестей, старался держаться в тени консулов и не раздражал народ каким-то особым блеском. Ел, что все, жил, как все. В меру. Имелся, однако, и некий нюанс. Если сам Тиберий, убедившись, что без высшего арбитра государство существовать уже не может, тянул воз, не претендуя на какие-то особые наследственные права, то семья Юлиев-Клавдиев, громадный клан, столпившийся вокруг властной старухи Ливии, вдовы Октавиана, считала иначе. По их мнению, Город и Мир были собственностью их рода. Хотя бы по той причине, что их род осиял Genius великого Цезаря и великого Августа. «Улица» с этим была согласна, полагая «божественность» реальным аргументом. «Элиты» привычно суетились, выбирая, на кого ставить и делая вид, что в «божественности» тоже не сомневаются. Сама Ливия лезла в политику чуть ли не с ногами, чем дальше, тем больше намекая сыну, что ее внуки по другим линиям куда популярнее, чем он. Это, судя по всему, принцепса, воспринимавшего себя как «тяжко пашущего раба» очень нервировало. Отдавать в случае чего Рим в руки оборзевшему клану в его планы никак не входило. Так что чем дальше, тем больще он продвигал того самого Луция Сеяна. Тот, работал отменно, жаждал карьеры, а его когорты были серьезным доводом в пользу молчания оппозиции. Дело доходило до смешного, вплоть до кулачного боя в стенах Сената между Сеяном и Друзом, единственным сыном Тиберия, любимцем, однако, не отца, а бабушки Ливии. То ли на личной почве (Друзу напели, что Сеян спит с его женой, Ливиллой, что, в общем, было правдой), то ли из-за политики (Друзу не нравилось, что «худородный» ведет себя в Риме как хозяин). А потом события понеслись галопом.

Спустя несколько недель после драки умер ничем никогда не болевший Друз, после чего потрясенный Тиберий уехал на Капри, оставив управлять Римом префекта преторианцев с неограниченными полномочиями. Которые тот использовал на полную катушку, вскрывая все до единого художества   «божественного» клана, от банального хулиганства и воровства в крупных масштабах, чреватого уже и смертной казнью. Пока была жива Ливия, дела спускали на тормозах, однако в 29 году старуха все же померла, и Сеяна, отправив на Капри запрос – типа, что делать, мы тут уже в компромате утопаем, - получил ответ в том смысле, что «неприкасаемых у нас нет и не будет». И началось. Досье открылись, крыть было нечем, кто-то, рангом повыше, поехал в изгнание, кто-то из «просто сенаторов» пошел на плаху, - а с Капри, в ответ на мольбы вмешаться, шли только подтверждения полномочий Сеяна и награды верному префекту. Так что к концу 30 года из всех потенциальных претендентов на пост принцепса остались только двое, пацаны, по возрасту свободные от обвинений – Гемелл, родной внук Тиберия, и «приемный внук» Гай Цезарь, по детскому прозвищу «Сапожок». Народ Сеяна в такой ситуации возненавидел (кому ж может понравиться, если Genius убывает в числе?), но Сенат принимал все, как должное. Статуй Сеяна становилось все больше, принцепс поддерживал и награждал, отказывая верному человеку только  в браке с Ливиллой, вдовой своего сына и матерью внука, хотя та очень даже не возражала. Причины ясны: эта женитьба автоматически превращала «худородного» в пусть хоть боком, но немножко «божественного», что мгновенно меняло бы все расклады. Однако отказывал не совсем, намекая, что жених, между прочим, уже женат. Типа, вот если разойдешься, тогда можно будет подумать. В остальном милости продолжали изливаться рекой. В начале 31 года Сеян совместно с Тиберием стал консулом, а также трибуном, причем Тиберий не возвратился в Рим, став – редчайший, но разрешенный законом случай, - консулом «отсутствующим». В сущности, это был предел, выше которого уже не прыгнешь. Если, конечно, не решиться на что-то неординарное. И в марте Сеян решается. Он официально разводится с женой Аникатой, устроившей дикую истерику с угрозами, повторно делая предложение Ливилле. Та, естественно, отвечает согласием, а с Капри приходит письмо: дескать, вот теперь можно и подумать об этом серьезно. Параллельно, однако, из Рима на островок вызывают Сапожка. Ф ормально дедушка соскучился, но Город начинает шушукаться, что уже и Тиберий понял, что мальчика надо спасать от негодяя, истребляющего «божественных». Правда, одновременно следует и распоряжение готовиться к свадьбе.

И наконец, «островной затворник» появляется в Риме, где не был уже 8 лет, опираясь на плечо «Сапожка», которого не отпускает от себя ни на миг. Ненадолго (а иные историки даже полагают, что и не приезжал). Как бы то ни было, Сенат узнает, что принцепс решил досрочно, за три месяца до дня Х, сложить консульские полномочия.  Удивленный коллега, по обычаю, тоже подает в отставку. А спустя несколько дней – 1979 лет назад, 18 октября 31 года от Р.Х., - на очередном заседании, проходящем, естественно, под председательством Сеяна, появляется его заместитель по ключевой должности, супрефект преторианцев Макрон с группой поддержки и зачитывает письмо от Тиберия. Оказывается, Аниката, на днях покончившая с собой, письменно (заверенная копия прилагается) уведомила принцепса о том, что его сын Друз не умер от болезни, а отравлен своей женой, давней любовницей Сеяна, по заказу мужа-зменщика. Ясно, с какой целью. Далее сенаторов информируют, что отравители задержаны и во всем сознались, что у принцепса есть еще ворох документов (копии прилагаются) и формальное право отдавать приказы, но морального права нет, поскольку речь идет все же об убийстве его сына. Короче говоря, решайте, отцы. Отцы решают мгновенно. С наслаждением. Сеян пытается защищаться, но его доводы (пять-шесть солдат) втрое менее убедительны, нежели доводы Макрона, так что довольно многочисленные сторонники тоже голосуют за единственно возможный для такого бандита приговор. Каковой и приводится в исполнение мгновенно, прямо в коридоре. В тот же день сообщается о самоубийстве Ливиллы и аресте всех взрослых членов «божественного» клана, кроме Гемелла, родного внука Тиберия, и «Сапожка», официально объявленного наследником. Около недели идут казни, а параллельно с чисткой Сената от всех, хоть намеком симпатизировавших Сеяну, на улицах читают покаянные обращения к народу Тиберия. Старый затворник скорбит о своей «слепоте, которой преступной воспользовалась змея, искусавшая столько великих людей из числа моей дорогой родни». Народ ликует, скорбит по погибшим и вновь любит своего дорогого принцепса.

Вот и все. А ежели кто-то из вас други скажет, что я маюсь дурью и никакого отношения к дням сегодняшним эта история не имеет, возражать не стану…