Как я передумал сочинять белые стихи в строчку
Повсюду простиралась жизнь. И я глядел, как простиралась она повсюду, где ее я наблюдал, как ненормальный.
Она мелькала иногда, а иногда она сверкала, потом она клубилась, а потом плясала, приседая.
И я подумал, что еще не исчерпал покуда ямба. Подумал я: живи, хорей. Но трепещи, конечно, тоже.
Потом подумал я, что вот, такой хорей четырехстопный, когда без рифмы он живет, то тут же - финские индейцы.
А если пятистопен он, так всюду южные славяне, а шестипалого пока природа трогать не велела.
Зане считаем мы по пять, ну иногда еще по десять, но по полдюжины считать нам не велит покойный дактиль.
Он несомненный атавизм и рудимент времен минувших, когда евреи и попы сжигали на кострах скинхедов.
Они страдали и псалмы свои усердно распевали, покуда пламя их вокруг плясало, рыжее, вприсядку.
И искры улетали ввысь. И снег летел четырехстопный. И ночь гудела, как завод. И день стоял, как бы хрустальный.