Георгий Дерлугьян (профессор макросоциологии)

«Эксперт» №40(581)  /  29 октября 2007

Главное политическое и идейное условие наших дней — кризис гегемонии США. Сигнальный предкризис ударил еще в 1960–1970−е годы. Его последствия так и не были преодолены, а лишь отложены на два десятилетия благодаря неожиданному распаду СССР и столь же неожиданному успеху глобализации на основе американской неолиберальной идеологии и американских же финансовых институтов.

Историко-логическая последовательность нынешнего американского кризиса в чем-то поразительно похожа на последовательность кризисных событий, приведших к советской перестройке. Америка и Россия — уникальные страны-гиганты континентального масштаба, непосредственно выросшие из расширения переделов европейской цивилизации и со временем превзошедшие Европу. Такое развитие еще в 1830−х годах предсказывал проницательный Алексис де Токвилль. Однако геополитические прогнозы исполняются крайне медленно (как говорил Шумпетер, день в мировой экономике длится столетие). В августе 1914 года имперская Европа совершила, по сути, групповое самоубийство. Лишь после 1945 года Европа стабилизировалась в новом мирном, хотя и реликтово-карликовом состоянии под двойственным покровительством СССР и США, которые достигли пика благосостояния и могущества. Руководство обеих сверхдержав, разумеется, провозгласило послевоенные успехи исполнением собственных идеологических предначертаний — будь то развитой социализм или регулируемый капитализм. Технологический рост середины ХХ века мощно подкреплял их уверенность в своих силах. Какой научно-фантастический оптимизм — и страхи — порождали тогда космос, органический синтез и особенно атомная энергия!

Сверхдержавам оставалось увековечить свою модель и, в азартном соперничестве, распространить ее на остальной мир в виде программ «либеральной модернизации» либо «социалистической ориентации»…

Кризис силы

Американцы напоролись на неподатливость Кубы и Вьетнама. СССР получил аналогичные проблемы в Венгрии, затем Чехословакии и Польше и, наконец, в Афганистане. Первой вполне ожидаемой реакцией было применение подавляющей на первый взгляд военной силы в сочетании с экономической «помощью» союзникам, оказавшимся на поверку бездонной бочкой. Это привело к нарастающему бюджетному кризису, который в свой черед обострил внутриэлитное соперничество между просвещенно-реформистскими и ортодоксально-консервативными фракциями политического истеблишмента обеих стран.

Внутриэлитные разногласия выплескивались наружу, порождая растущие надежды среди интеллигенции и новых средних слоев образованных специалистов. С советской стороны известно множество примеров деятелей науки и культуры, в полном спектре от махровых реакционеров до либеральных диссидентов, писавших записки на Старую площадь. Но ведь и в Америке 1968 года молодые профессора элитных университетов — Бжезинский, Киссинджер, Хантингтон и, с другой стороны, Валлерстайн — стали поставщиками идей для кандидатов в президенты от Никсона до Боба Кеннеди.

Следом за периодом гласности — то есть выплескивания в открытую печать идейной борьбы элитных фракций — наступает этап радикализации в основной массе средних и даже нижних слоев, ловящих политический момент.

Радикализация происходит на основе двух программ. С одной стороны, требования демократического доступа на политическую арену (белые средние слои в США и русскоязычные специалисты в СССР), с другой — признания групповых идентичностей (в США это движения негров, индейцев, феминисток, в СССР — национализмы во всех республиках). Оказавшись в цейтноте, политическое руководство спешно обещает удовлетворить все пожелания, включая большую долю экономических гарантий. Что уже до невозможности перегружает бюджет и провоцирует экономический кризис.

В 1970−е руководству СССР неожиданно помог взлет цен на нефть. Однако это лишь отложило на полтора десятилетия наступление окончательного кризиса. Конечно, СССР был почти впятеро беднее США по ВВП на душу населения, имел иную структуру экономики и исторически сложившееся размещение промышленных баз на своей бескрайней географии. Однако, сравнивая траектории двух сверхдержав, ни в коем случае нельзя забывать разницу в качестве геополитических союзов. Одно дело иметь сателлитами Польшу и Болгарию и совсем иное — ФРГ и Японию.

Руководство США в 1979 году пошло на отчаянный шаг, сорвав ограничители, которые регулировали экономику со времен нового курса Рузвельта. Эффект, как становится ясно из ныне опубликованных стенограмм Федеральной резервной системы, превзошел все ожидания американского центробанка. Вместо стимулирования внутреннего производства в США в 1980–1990−е годы хлынул поток инвестиционных капиталов из Западной Европы, Восточной Азии и нефтедобывающих стран, искавших более выгодного вложения с низкими рисками.

Сломав рузвельтовские механизмы регуляции, Уолл-стрит добилась спекулятивной конъюнктуры, невиданной со времен «белль эпок» 1900−х и джазового бума 1920−х годов. Но также возродился и призрак спекулятивного обвала, подобного «черному вторнику» 1929 года.

Пока что призрак удавалось заговорить как минимум трижды — во время паник 1987−го, 1998−го, и 2001−го. Призрак, однако, никуда не делся. Напротив — вырос до гигантских размеров. В первую очередь это дотоле невиданный дефицит платежного баланса США и астрономическая задолженность, которую все еще финансируют банки Восточной Азии — несомненно, из опасения, что обвал американского рынка погребет в обломках и их экспортно ориентированные индустрии. Перспектива настолько пугающая и неясная, что экономические аналитики мейнстрима о ней предпочитают молчать либо говорить профессионально-жаргонными экивоками. Тем более от этой темы уклоняются политики, добивающиеся голосов избирателей.

Американская война с террором выглядит на этом фоне дерзким и крайне честолюбивым обходным маневром — чей провал теперь можно считать свершимся фактом.

Перестройка для США

Грядущие выборы 2008 года обещают обернуться если не революцией, то «сменой режима» — на сей раз применительно к самому Вашингтону.

Предсказывать конкретные политические расклады дело совершенно неблагодарное, но уже видится вероятным, что демократы выдвинут Хиллари Клинтон. Хотя не стоит списывать и новоиспеченного Нобелевского лауреата Гора (уже обладающего «Оскаром»). Тогда в последний момент миссис Клинтон или Гора поддержит исключительно харизматичный и наделенный незаурядной интуицией молодой сенатор от Иллинойса Барак Обама. Его поддержка заставит основного кандидата считаться с леворадикальным крылом своей партии.

Демократы сейчас переносят упор с критики войны в Ираке (это может разделить избирателей по патриотическим пристрастиям) на проект всеобщего медицинского обеспечения. Этот изначально леволиберальный проект теперь склонны поддержать не только большинство рядовых избирателей, но также американские промышленные корпорации и губернаторы штатов, на которые ложится основное бремя социальных расходов. Так, конкурентоспособность General Motors подрывает 40 млрд долларов медицинских и пенсионных обязательств перед своими рабочими; у авиакомпании United Airlines это 20 млрд, у Chrysler — 18 млрд. Тогда как в Европе и Японии соцобеспечением занимается государство, предоставляя своим корпорациям наращивать бизнес-преимущества.

Конечно, это лишь одна из проблем Америки, но кандидаты на американских выборах традиционно избегают обсуждения внешнеполитических тем, которые считаются крайне невыигрышными, особенно когда речь заходит о таких негероических, неэмоциональных и для большинства избирателей запредельно скучных вещах, как дипломатия или регулирование глобальных рынков.

Последняя утопия

Что в такой ситуации полезного и вразумительного могли бы сказать экономисты и обществоведы? Самым непродуктивным было бы продолжать дебаты 1990−х годов на модные, но туманно-неопределенные темы глобализации, рыночных и либерально-демократических «транзитологий» или достижения полумифических рубежей постиндустриализма и информационного общества.

Неолиберальная глобализация, как становится ясным в нынешней атмосфере нелегкого отрезвления, была на деле последней великой утопией ХХ века.

Эта утопия имела поразительно много общего со своим единоутробным собратом и заклятым соперником — марксизмом. В самом деле марксизм и либерализм родились непосредственно из идей Просвещения. Великие умы той эпохи, от Ньютона до Огюста Конта, были потрясены открытием законов природы и собственной способностью объяснить, а значит, изменить мир. Если, согласно знаменитой формуле тех времен, Бог — механик и мироустройство постижимо так же, как устройство часового механизма, значит, возможно и необходимо отыскать те кнопки и рычаги, которые управляют нашим миром.

Сегодня, критикуя самоуверенную веру Просвещения в могущество науки, ни в коем случае не следует впадать в другую крайность — не следует подвергать сомнению саму науку и научный метод рассуждения, как к тому склонны постмодернистские критики. Великий американский астроном и популяризатор Карл Саган просил своих слушателей задуматься, сколько из них было бы вообще живо, если бы не достижения медицины вроде элементарных антибиотиков?

Критическому разбору подлежит та темная зона социальных наук, которая имеет тенденцию переходить в идеологическую веру.

И либерализм, и марксизм постулировали, что все развитие человеческих обществ идет по ступеням прогресса. Они лишь спорили с догматическим апломбом о количестве этих ступеней и их определении: рабство-феодализм-капитализм-социализм-коммунизм или аграрное-индустриальное-постиндустриальное общество. Главный же спор был о том, достигнута ли уже высшая ступень модернизации или еще предстоит революционный прыжок в светлое будущее, когда история уж точно кончается и наступает окончательное воплощение исторической программы. Марксисты считали двигателем прогресса рабочий класс, либералы — средний класс. Для первых главным способом исторического движения была революция, для вторых — эволюционная реформа.

Аналогии можно продолжать и дальше, что совершенно не случайно — обе идеологии выстраивали свои позиции в одном и том же интеллектуальном пространстве, только с противоположными знаками. Великий французский социолог Пьер Бурдье иронизировал, что подлинно мощная догма является нам не сама, а в паре якобы взаимоисключающих антиномий.

Обе стороны марксистско-либеральной догматики достигли зрелого выражения в 1930–1960 годах. Учебным катехизисом одного лагеря стал Энгельсов «Анти-Дюринг», другого — «Протестантская этика и дух капитализма» Макса Вебера. Обоих классиков при этом покрыли изрядным слоем мертвящей бронзы.

Тем, кто в студенческие годы настрадался от советских курсов научного коммунизма, было бы весьма забавно и поучительно поглядеть, что происходило при переводе Вебера на английский. К примеру, слово «господство» (Herrschaft) плавно превращалось в куда менее грубый «политический авторитет» (political authority). Немаловажно и то, что переводом и, по ходу, увековечиванием Вебера руководил Талкотт Парсонс — убежденный американский патриот и сам в молодости именно протестантский пастор. Крайне наивно было бы воспринимать усилия научной школы Парсонса по построению системной теории общества лишь как абстрактную социологию. Бесспорно, Парсонс велик именно своим размахом и успехом в построении сильной научной школы. Но у великих же и великие ошибки, на которых лучше учиться, чем повторять зады чужих авторитетов.

Золотой век социологии

Обе стороны двойной догматики — марксистская и либеральная — были взорваны изнутри в бурный период 1968–1974 годов. Обычные объяснения всплеска молодежного инакомыслия и иконоборчества тех лет страдают поверхностным и излишним вниманием к внешним проявлениям: рок-музыка, переход от формальных костюмов и причесок к джинсам и длинным патлам, сексуальное раскрепощение, якобы стимулируемое изобретением противозачаточных таблеток.

На самом деле все было проще и куда серьезнее. В послевоенные годы начался колоссальный демографический бум, который в сочетании с массированным государственным инвестированием в науку привел к беспрецедентному в истории развитию образования и исследовательской инфраструктуры. Повсюду, от Калифорнии до Новосибирска и от Мехико до Уганды, возникали новые университетские центры. Шло массовое рекрутирование нового поколения в исследователи и высокообразованные специалисты. Вступая в жизнь, они искали себе достойного применения — и отказывались встраиваться в прежние структуры почитания чинов и авторитетов. Времена были, конечно, хаотические, но в результате совершенно не случайно происходят прорывы практически на всем интеллектуальном поле — от киноискусства до естественных наук.

Теории хаоса, которые выдвинул Нобелевский лауреат по химии бельгиец русского происхождения Илья Пригожин, совершенно не случайно оказываются созвучны идеям многолинейной эволюции биологических видов, которые столь талантливо популяризовал американец (кстати, также российского и венгерского происхождения) Стивен Джей Гулд или экологоантрополог Джаред Даймонд.

В общественных науках, расположенных где-то посередине между гуманитарным и естественнонаучным знанием, произошла собственная и весьма основательная серия теоретических прорывов, начинавшихся из сомнения в унаследованной догматике.

Американец Чарльз Тилли и норвежец Стайн Роккан, начинавшие свои исследования еще в рамках модернизаторской парадигмы, восстали против собственных наставников и в результате коренным образом изменили наши взгляды на исторические истоки современных государств. Так называемая военно-налоговая теория сегодня принимается практически всеми историческими социологами. Она гласит, что в основе был элементарный рэкет феодальных баронов, которые выдавали гарантии в первую очередь от самих себя в обмен на согласие подданных регулярно и без особого сопротивления платить фиксированную дань. С резким удорожанием военного дела после появления пушек и массовых армий с подданными пришлось договариваться уже в обмен на производство некоторых общественных благ вроде дорог, безопасности городских улиц и стабильной национальной валюты. Со временем это привело к институционализации парламентов, избирательных прав, а также национальной идеологии, дотоле совершенно чуждой космополитичной феодальной верхушке и духовенству.

Благодаря Баррингтону Муру, Теде Скочпол и Джеку Голдстоуну совершенно по-другому стали исследоваться революции и истоки демократизации обществ. Никто более всерьез не говорит о том, что революции порождаются классовой борьбой либо массовым психозом толпы. Даже если продолжаются споры об отдельных механизмах, вполне установлено, что революции возникают в ответ на политические расколы между различными элитными фракциями — как правило, в моменты военного поражения или экономического кризиса на фоне растущего демографического давления.

Новые экономические социологи из Франции, Германии и США, исходящие из классических идей Шумпетера и Поланьи, сформулировали весьма перспективные подходы к анализу рыночной деятельности. Вопреки неоклассической модели, которая алгеброй поверяет идеологическую абстракцию свободных рынков, стремящихся к статичному равновесию, выдвинута гораздо более реалистичная теория — теория монополистического соперничества между коалициями предпринимателей за поиск или создание новых рыночных ниш, относительно защищенных от конкурентного давления и поэтому дающих привилегированные нормы прибыли. Особенно обнадеживает, что нишевая теория рынков позволяет встроить в анализ все то, что неоклассические экономисты полагали досадными экстерналиями: политическую борьбу, войны, социальные сети, культурные нормы -или показать, откуда берутся технологические инновации, а не представлять технический прогресс самоочевидным или возникающим из ниоткуда, подобно Deus ex machina.

Подробное перечисление теоретических прорывов, очевидно, займет целую книгу, которую еще предстоит написать. И все-таки назовем еще несколько знаковых имен и новых теорий. Родившийся в Китае англо-ирландец Бенедикт Андерсон указал на новые подходы к рациональному пониманию феномена национализма.

Уже упоминавшийся француз Пьер Бурдье отточил концептуальный инструментарий для анализа организации поля культуры и социального структурирования поведения человека в общественных сетях.

Работающий в Англии итальянский социолог Диего Гамбетта и его соотечественники Пино Арлакки, Фортуната Пизелли, а также Федерико Варезе и наш русский Вадим Волков показали, как рационально, без фобий и теорий заговора, анализировать феномен мафии.

Теоретический археолог Чикагской школы Тимоти Эрл убедительно и доходчиво суммировал новые знания о долгосрочной эволюции человеческих обществ.

Американец Иммануил Валлерстайн и итальянец Джованни Арриги создали принципиально новую историко-географическую политэкономию мировой системы.

Список можно продолжить и развивать. Вполне может оказаться прав Рэндалл Коллинз — американский социолог исключительно широкой эрудиции и спектра интересов, который считает нашу эпоху самой продуктивной в идейном плане со времен классиков-первопроходцев (Маркса-Вебера-Дюркгейма), и даже золотым веком исторической макросоциологии.

Три источника засухи

Впрочем, это все лишь потенциальная возможность. Между теоретическими прорывами начала семидесятых и нашим днем находится эпоха интеллектуальной засухи, засухи, длящейся и сегодня. Причин тому, как всегда в случае сложных исторических колебаний, несколько, и они разного порядка — от внутренней организации научного сообщества до политического климата эпохи.

Чтобы работать на уровне Валлерстайна или Тилли, требуются годы труда и усвоение изрядного корпуса литературы. Намного надежнее и проще публиковать статьи на общепринятые темы вроде гендерной и расовой идентичности или математически тестировать частную подтеорему поведения бесплотных рыночных субъектов. Поскольку в западной науке количество и ортодоксальность места публикаций непосредственно связаны с занятием научных должностей, следование канону и сфокусированность на узкой тематике дают непосредственные карьерные преимущества. Добавьте к этому еще один аргумент — насколько более денежно разрабатывать прикладную тематику для какой-нибудь фирмы или преподавать упрощенные курсы в коммерческой школе бизнеса.

Менее приятное объяснение — после всплеска эмоциональной энергии неизбежно наступает упадок той или иной степени. В случае последних двадцати-тридцати лет упадок эмоциональной энергии оказался весьма глубоким. В том, несомненно, повинны общее разочарование в любых больших идеях и наступление климата рыночного неолиберального эгоизма.

Воинствующий либерализм, неожиданно возродившийся в рейгановско-тэтчеровских восьмидесятых, обладал как минимум тремя мощными источниками силы.

Первый — возрождение восходящей к эпохе Просвещения веры в индивидуализм и неизбежный прогресс (что при перенесении на уровень мировой экономики вылилось в футуристический энтузиазм по поводу глобализации, которым так ярко было отмечено правление Билла Клинтона).

Поскольку данная вера целиком согласовывалась с унаследованным восприятием классики, большинству она казалась естественной и не требующей дальнейших доказательств. Возьмите столь нашумевший бестселлер Фрэнсиса Фукуямы, который, по сути, есть аспирантского уровня реферат о Гегеле и достижении венца истории. Чем еще объяснить мгновенное вознесение самого Фукуямы до статуса гуру, если не глубинным соответствием его тезиса собственному мироощущению западных элит в момент столь для них неожиданного избавления от угрозы коммунизма?

Здесь становится хорошо виден второй источник силы неолиберальных идей — мощная материальная и пропагандистская поддержка ведущих западных политиков и финансовых кругов, которые после кризисов 1960–1970−х годов обрели второе дыхание.

И все-таки просто по заказу элит успешные идеологии не возникают, как бы ни убеждали в обратном хитроумные политтехнологи своих клиентов. Всплеск иконоборчества образца 1968 года — как на Западе, так и в советском геополитическом блоке, — был на деле первой мировой революцией не по Марксу, а скорее по Максу Веберу. Восставали ведь не пролетарии против буржуазии, а молодые образованные специалисты, более не желавшие покорно сносить бюрократический кретинизм и мелочную патерналистскую опеку Боссов и Начальников.

Отсюда и такой безудержный перехлест — третья причина — в анархические проявления, нарушение всяческой дисциплинарной субординации, а также уход в религиозную и квазирелигиозную романтику — в противопоставление обыденности.

Обратите внимание, что основатели «Аль-Каиды» (если взять самое крайнее проявление) — это ведь тоже довольно образованные люди, не низы общества. Это как раз и есть крайний фланг образованных элит исламского мира. Их безумно утопический и разрушительный вызов направлен в первую очередь против своих же правителей и только затем — против покровительствующей им Америки.

Спасти капитализм от неолиберализма

Парадоксальным образом антибюрократический вектор протеста молодых специалистов поколения 1968 года спустя всего несколько лет обернулся самым серьезным и массовым источником силы неолиберальной реставрации.

Если довести до логического завершения идеи Фридриха фон Хайека и Милтона Фридмана, то выйдет либертарианско-анархический мир экономических, политических и культурных предпринимателей, совершено эмансипированных от государственного и любого прочего внешнего регулирования.

По-своему это очень стройная и соблазнительная перспектива. Упор делается на внутреннюю рациональность, трезвый расчет, самодисциплину, трудолюбие и ответственность за свои решения. Это именно те замечательные качества, которые приобретают современные специалисты в результате семейного воспитания и длительного школьно-университетского образования. В свою очередь, обретение данных качеств исторически-де обусловлено трудом предшествующих поколений, того, что выдающийся немецкий социолог Норберт Элиас описывал как «процесс оцивилизования».

Впрочем, самонадеянно и пагубно отметать неолиберализм как простую идеологическую диверсию. Это была именно последняя из великих утопий современности, равно как и марксизм, растущая из самих основ современной цивилизации — притом не только западной, но и других великих цивилизаций мира.

Ценности, к которым взывал неолиберализм (как и марксизм), имеют общемировое значение. Иначе как объяснить притягательность идей либерализма и марксизма для стольких китайцев, индусов, турок, арабов — русских, наконец? Беда с любой утопической верой не только в том, что она оправдывает насильственную ломку общественных отношений — во имя чего-то великого в будущем. Не будем забывать, утопия еще и оправдывает власть тех, кто проводит ломку. Неолиберальная глобализация вполне закономерно привела к такому росту антиамериканизма по всему миру именно потому, что и в самом деле вела к ломке и переделке политических и экономических структур прочих стран мира путем непосредственного предписания (как, скажем, в программах МВФ) и менее персонифицированного, но ничуть не менее жесткого конкурентного давления.

При этом неолиберальные реформы, по трезвому рассуждению, не привели ни к устойчивому экономическому росту, ни к ускорению процессов демократизации, которые начались задолго до неолиберализма, как наглядно видно на примере нашей страны. Подъем Китая, Индии и, вероятно, наступающий подъем экономик Латинской Америки и Ближнего Востока, во-первых, явно (особенно в Китае) обусловлен эффективностью государственной власти не менее чем мировыми рынками, и, во-вторых, восходит еще к политике развития 1950–1970−х годов. И даже к древним основам производительных экономик Азии. То же самое можно и хотелось бы сказать о возрождении и развитии экономик бывших республик СССР.

Конечно, ни о каком революционном сломе неолиберального капитализма речь сегодня не идет. Эта модель просуществовала уже почти три десятилетия и зашла в тупик вместе со своей несущей структурой — гегемонией США. Скорее, если воспользоваться афористичным выражением британского экономгеографа Дэвида Харви, встает вопрос о «спасении капитализма от неолиберализма» — о стабилизации и оцивилизовании мировых рынков, о желательно нетравматичном выходе США как основного элемента миросистемной архитектуры из режима мировой гегемонии.

Но это все останется благостными пожеланиями, если социальные науки не смогут подкрепить цели серьезным и реалистическим анализом того, откуда и в каких вероятных направлениях развивается наш мир, как могли действовать механизмы социального (в самом широком смысле) воспроизводства отдельных народов и всей миросистемы.