http://rusplatforma.org/publikacii/node327/

"В нём всегда продолжал жить суровый, фанатичный романтик, готовый отдать жизнь за свою идею. Психологически он ощущал себя прежде всего деятелем, воином, писательство как стиль жизни с характерным для него разрывом между словом и делом было для него глубоко чуждо. Недаром его любимым поэтом был Николай Гумилёв. Мне запомнился его саркастический рассказ о Проханове, которого он встретил в октябре 93-го где-то очень далеко от Белого дома и спросил, отчего тот не на баррикадах? Проханов, который за словом в карман никогда не лез, тут же ответил: «Интеллектуалов надо беречь!» Нельзя сказать, что в этих словах нет своей правды, но этой правды Бородин не мог принять органически: слово и дело, с его точки зрения, должны быть неразлучны.

А его охранительство… Могу свидетельствовать, что особых иллюзий по поводу нынешнего режима он не питал, полагая его просто меньшим злом, чем хаос и распад страны. Л.И. в какой-то момент отчаялся в том, что русские сами снизу смогут сорганизоваться, и все надежды возложил на перемены сверху, тем более, что вроде бы намёки на перемены появились… Не он один так думал, а избавляться от иллюзий очень непросто, особенно в преклонном возрасте. Бородин неоднократно при мне говорил, что если бы он увидел реальную дееспособную русскую общественную силу, то, не задумываясь, присоединился к ней. Но русские казались ему раздавленными и пассивными, а националистические организации - слишком маломощными.

Внесла ли Манежка и последовавший за ней русский общественный подъём в мировоззрение Бородина какие-то коррективы? После отпевания Л.И. у меня была интересная беседа с одним человеком, близким к «Москве» и разделяющим при этом национал-демократические взгляды, и я посетовал ему на упрямое охранительство покойного. В ответ я услышал: «Знаете, он менялся. Я общался с ним недели за две до смерти, и он уже говорил о необходимости демократии как политического инструмента в борьбе за русское дело. Вы всё-таки на него повлияли». Если это так, то повлиял на Бородина, разумеется, не я, а дух времени, не почувствовать который человек, «стерёгший дыханье России», не мог.

Ну и последнее. Глубоко личное. Я безмерно благодарен Л.И. за то, что именно благодаря ему раскрылся как публицист. Публицистику я писал и раньше, время от времени, но работая в «Москве», что называется, расписался, потому что Бородин поначалу весьма благосклонно относился к моим статьям, а когда они ему перестали нравиться – было уже поздно, я увлёкся. Без этого первоначального бородинского покровительства не родилась бы моя книга «Пришествие нации?» (две трети которой занимают статьи ранее появившиеся в «Москве») и, думаю, вообще судьба моя сложилась бы по-иному".