На острове у протоирея Николая Гурьянова
Во второй половине восьмидесятых годов мне пришлось пережить тяже-лейший внутренний кризис. Имея полное доверие к архимандриту Иоанну (Крестьянкину), решилась ехать к нему за советом, но он к тому времени еще не вернулся в монастырь из отпуска.
Вопрос был серьезный и требовал скорейшего разрешения, поэтому пришлось выехать при первой представившейся возможности в день Преображения Господня к отцу Николаю Гурьянову на остров Залита (Талабс).
Август стоял жаркий, озеро было лениво и спокойно, меня особенно по-разил его плотный, теплый цвет густого какао. По чистому, хрустящему песку на острове я пошла вверх, к маленькой белой церкви. Передо мной торопливо бежали трое человек, в которых я узнала прихожан своего храма.
Батюшка оказался дома. Трое наших прихожан уже стояли во дворе, я же не сумела справиться со щеколдой и осталась ждать, сидя на громадном гранитном валуне перед калиткой. Отец Николай заметил мое затруднение, оставил посетителей и вышел: «А вы что хотите? Я ничего не знаю. Я по-русски не понимаю». Он пригласил во двор и усадил на одну скамеечку с юркими гостями: «Посидите тут. В тесноте, да не в обиде, да».
Я очень нервничала, потому что трое человек никак не могли закончить беседу. Наконец, батюшка простился с ними и попросил меня зайти в домик.
Глаза не сразу привыкли к темноте крошечных сеней. Отец Николай лас-ково усадил за стол, над которым висела какая-то большая бумажная икона. Он внимательно расспросил о моих обстоятельствах, о месте работы. Глубоко переживая разрушение русской культуры ее врагами, нравственное убийство русского народа, я была в состоянии отчаяния. Мне казалось, мир рушился вместе с Россией. О своих мучительных раздумьях я рассказала батюшке, не пытаясь сдержать слезы.
Старец не перебивал меня, покачивал головой: «Так, так». Затем он спро-сил: «А где ты видишь, что все разрушается? Знаешь, кто тебе все это показывает?»
Неожиданно вспыхнул свет, и мои глаза оказались прямо перед изобра-жением Страшного Суда. Батюшка указывал на дьявола: «Вот, кто тебе показывает все. Гляди, какой он. Это – Страшный Суд, когда одни пойдут в рай, а другие в ад. Нам с тобой надо попасть вот сюда (то есть, в рай)… Надо истово осенить себя крестным знамением и сказать: «Господи, спаси и помилуй, ведь мы приняли Святое Крещение».
«Как у нас все хорошо. Все хорошо, да, и мы к этому хорошему привыкли. Помоги нам, Господи. Какое счастье, что нас ждет, ждет-то нас, посмотрите. Вот куда, а не сюда. Посмотрите. Там – вечность, и вечное мучение, и горе какое в эту вечность попасть! Боже упаси!»
Выслушав рассказ о некорректном отношении священника к исповеди, отец Николай был потрясен: «Не может быть, это страшный грех, нам нельзя». Вместе с тем, он продолжал: «Ты к Богу идешь, а не к священнику. Священник – это еще не Церковь. Он – человек, пусть его живет, как он хочет. Что бы он ни сделал, пока он не запрещен архиепископом, он имеет право служить и совершать все таинства. Надо истово осенить себя крестным знамением и сказать: «Господи Иисусе Христе, прости грех батюшки. Господи Иисусе Христе, по-милуй меня, грешную»… В любой церкви тебе будет духовник. Постоянно ни к кому одному прилепляться не надо. Кому Церковь – не Мать, тому Бог – не Отец ...».
После беседы мы вместе с отцом Николаем поспешили ко всенощной. Батюшка позволил остаться на ночь, если кто-нибудь согласится принять к себе. Ни одна из местных прихожанок не принимала. Отец Николай время от времени выбегал из алтаря: «Что, неужели ничье сердце не умилостивилось?»
Наконец, женщина в темном пиджачке со строго сжатыми губами, вздох-нув, решилась пустить. Оказалось, она была почти единственной, кто разрешал ночевать у себя. Добрейшей души, смиренная, улыбчивая, открытая Антонина Васильевна Белова.
Во время исповеди батюшка не разрешал говорить ни о чем постороннем, кроме грехов: «Ты перед Евангелием стоишь. Если гневаешься, посердишься на кого, вот об этом говори».
После службы, благословляя остаться у Антонины Васильевны, отец Ни-колай подарил несколько белых булок, во-первых, чтобы не приходить в гости с пустыми руками, во-вторых, наказывая отвезти подарок от него больной маме: «Родителей чти».
В храме во имя святителя Николая батюшка после вечернего богослужения имел обыкновение петь припев акафиста пред иконой Божией Матери «Спорительница хлебов»: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою, подаждь и нам, недостойным, росу благодати Твоея, и яви милосердие Твое».
Когда впервые, стоя против чудотворного образа Пречистой «Благодат-ное Небо», услышала, как перед Царскими вратами он запел величание, мне показалось, что отец Николай стал выше ростом, и я, живо почувствовав реальное и близкое присутствие Пресвятой Богородицы, упала перед Ней на колени.
Утром, после Божественной литургии, батюшка говорил краткое слово: «Вы, мои дорогие, только истово осеняйте себя крестным знамением и просите, надейтесь на милосердие Божие. Бывает, потеряет кто веру, озлобится, отойдет от Церкви, – его ждут страшные мучения. Нужно молиться и просить милосердие Божие, не спасет ли как его Господь. Говорят, наша жизнь стала непереносимой. Это, мои дорогие, – наш крест, он по нас, мы его достойны. Это, мои дорогие, не Христов крест, а личный, наш собственный, и мы должны понести его».
Вечером мы простились с отцом Николаем, я проводила его до дома и убежала к своей доброй хозяйке. Мы с ней пили вечерний чай со свежей жареной мелкой рыбкой, беседовали.
Антонина Васильевна, улыбаясь, рассказывала, как отец Николай, биолог по образованию, расправлялся с посаженным ею луком: «Прибежит, все переломает, и убежит, а на другой день поднимается такой красавец-лук, – залюбуешься».
На улице дул ветер, моросил мелкий, неприятный, холодный дождь-сечка, а в доме было тепло и уютно. В дверь постучали, и хозяйка попросила меня открыть, забрать рассаду у соседки. Я выскочила в сени, отворила дверь: передо мной в стареньком подрясничке, с непокрытой головой стоял под дождем батюшка Николай с большим пакетом яблок в руках: «Деточка, я тебе яблочков принес на дорожку, возьми. Сохрани тебя, Господи, до свидания».
На крыльцо вышла растерявшаяся Антонина: «Антонинушка, жива ли ты? Я только и хотел спросить, жива ли ты».
Всю ночь я проплакала от благодарности к старцу, который исцелил ра-неную душу и нашел время и силы на особенное утешение. На следующее утро я уехала. Сердце примирилось со всеми.
«Все исчезнет в этом мире,
Как трава и цвет в полях,
Нищий в рубе, царь в порфире
Обратятся оба в прах».

Прошел год, душа затосковала по ласковому батюшке, и в день праздно-вания Казанской иконы Богородицы я вновь поехала на остров Залита (Талабс).
День был прекрасный, душа радовалась скорой встрече с отцом Никола-ем. Сойдя на острове с катера, побежала к домику старца. Батюшка уже открыл калитку и стоял, поджидая гостей: «Это ко мне пришли? Что Вы хотите? Вы откуда? Из Москвы? До самых до окраин? Скорее говорите, пока никого нет, говорите, что у вас, а то нам помешают»
От радостного волнения у меня перехватило горло, говорить не смогла. Отец Николай понял мое состояние, махнул рукой: «Идите купаться».
Позже, после службы, несколько успокоившись, рассказала ему о себе и о близких мне людях. Выслушав о смущающих обстоятельствах в духовном пути близкого мне человека, сказал: «Оставь это, радуйся и веселись, и убегай всякой неправды, маму чти, правил больших не набирай, но не оставляй утренних и вечерних молитв. Пой, радость, Господу, пой во славу Господа».
Особенно подчеркивал старец Николай необходимость чтения утренних и вечерних молитв, потому что они вводят человека в полноту Церкви, которая одновременно молится этими молитвами.
Необычайно меня поразило отпевание безродной старушки, жительницы острова Талабс.
Батюшка сам зажег свечи на всех подсвечниках, надел праздничное обла-чение, уставил гроб по периметру горящими свечами и служил величественно, торжественно. Чувствовалось, что душу усопшей он передавал прямо в руки Божии. Мне подумалось, что величайшим счастьем было бы, если бы и меня так же проводили в последний путь.
В 1990 году я приехала на остров уже в третий раз. «Скорбеть – терять благодать Божию, а надо радоваться и веселиться», – повторял отец Николай. Батюшка советовал мягко, ненавязчиво привлекать близких знакомых к Церкви. «Мы должны побеждать зло добром, а сами не должны побеждаться злом. Молись Державной иконе Божией Матери, Она все устроит. Чаще к Матери Божией прибегай… Только не оставляй утренние и вечерние молитвы».
Меня беспокоили сокращения богослужения в храме: «Не говори, что время ныне смутное, – это люди сейчас, люди такие, время всегда одно. Хорошо там, где нас нет. Нужно ежедневно читать Евангелие».
На вопрос, спасет ли Господь Россию: «Тю!, – легонько хлопнул по лбу меня батюшка, – Все может быть хорошо, молиться только надо».
На следующий день после литургии отец Николай говорил проповедь: «Вот, мои дорогие, сегодня – день памяти угодника Божия, преподобного Серафима. По молитвам угодников Божиих Господь исполняет наши просьбы, исцеляет, продляет годы жизни. Я вот старый человек, а мне тоже пожить хочется еще. Потому что жизнь – красивая. Цель нашей жизни – вечная жизнь, вечная радость, Царство Небесное, чистая совесть, покой, – и все это в нашем сердце».
Я приложилась ко кресту, простилась с отцом Николаем. Пора было уез-жать, и я боялась опоздать на мотобот, а старец все не отпускал, все ласково похлопывал по щекам, улыбался и приговаривал:
«Все у тебя хорошо, тю!»

Из книги "Хранители тишины Христовой"