КАРАДАГ

Пятнадцать ли гривен (со скидкой, коль двое) -
горбатая тропка отмотана к бухтам,
там чайки валун побелили на воле
дразня нас, пока это пенье набухло
числом сентября без теней широченно,
пока понизовьем колышутся в тине
курганы золы – вот и все кватроченто,
иссохнуть безлюдьем его сердцевине.

Зачем этот выход в пытливую скуку
сеть нижет, шатая, рубя вертикали,
в тебя я упал, а снаружи аукну,
как будто до ребер всю грудь оторвали,
и если б охота твоя трудогольно
не жглась перетресканным амфорным днищем!
- душе (в ее роли откат лукоморья)
и дальше хитрить за своё, где не ищем.

Но пласт небывальщин убит и сворочен,
что ж, выпьем назад, эти блики отнянча,
палатка дозреет сквозь них помаранча,
стелил на ура чабрецовый Волошин
стоянье, до мрака стекаясь губами, -
аукнутся своды пещер валунёво,
и, жмурки сухие подбив с дураками,
на пенье поверит спасенное слово.




СКВОЗЬ ГОРОД

Товарный потянулся, заскрипел
во всем обкуренном гомере,
и монастырь холма, и серый-серый сквер
ему объятий эхом наревели.
У этих эллинов что Германн, что Муму,
что мотылек, чихающий мотором –
я меж портфелей пеналь не возьму,
но протараню дриблингом топорным
под ледоход и шорох Би-Би-Си
засовы, стыки, матюгальник с хмелем,
всяк, всяк слепец, перевирая небеси,
– р-равняйсь! – замазан щедро и подбелен.
На филармонию оглядкой колея
с чего зависла кладбищем громоздкой
прикушенной слезы? – моя-твоя!
твою моей, а чья же, под коростой?
Мычать мычу, за шашкой пулемет,
марш на обком! – ведь он, обком, обжора,
за всё, за всё, о чем узнать нескоро,
а срочник что веснушчатый поймет?
«Бычком» тянуло - дембельный прицел
в откос упрется, жестью заталдычит,
бетоном холост, оцинкован, смел,
и «заманиху» жрет на опохмел,
пока Гомер повзводно не прозрел
с никем не читанных табличек...

МЕЖДУ ПЕЙЗАЖЕМ И БИТВОЙ

Готика ягодок – это жестка облепиха,
как усыпленный будильник, скрестя веера.
Бюргерство солнечно и убедительно тихо,
на остановке бодриться пора,
или рассыпчато, будто комету штампуя,
легких навыворот ужас творенья объять
Ловко нарезан трамвай – два искрятся шампура,
- из оцепления: «Что, мол, замешкался, бать?»
Точечной родины гетто с открытою датой,
бьется наружу в наушниках дробь кастаньет.
Ягоды, ягоды тесные по виноватой,
родственной линии гладят обратный билет.
К ровной платформе присосаны сплошь «Ситроены»,
«Ауди», «Гольфы», – не тронув живого куста.
По расписанью усы и обеды священны
и от обратного звукопись вусмерть желта.
Очи желудком пируют и нежатся – разве
растворены во гробах паралич и зиг хайль?
а за разборчивость, за неуступство в оргазме
взрезать не можешь, состричь эту блажь, эту даль.
Стихших суббот супермаркетные соседи,
время румянено русское – sale – среди вас
съемной мансардой впиталось, распахнуто бредит,
жжется признание: сдуру любовь удалась.
Не было жизни другой, как ее ни стыдишься,
«не было!» я погружаю в твои «никогда»
омут, стригучую сталь - пожелтелая льдышка
тянет искру, но слабы отпускать провода.