К вопросу о Гандельсмане
Несколько месяцев назад, в рамках планировавшегося критического обзора по поэтам Нью-Йоркской «Гудзонской ноты» для следующего номера «Магазинника», я написал рецензию на седьмую книгу Владимира Гандельсмана «Новые рифмы», которую вроде бы даже выдвигали на соискание премии А.Белого в прошлом году. Потом быстро оказалось, что освещать особо нечего, да и печатать пять-шесть ругательных рецензии скушно. Вместо «Магазинника» вывешиваю в ЖЖ.
Новая серость

Чтение седьмого сборника стихов нью-йоркского автора Владимира Гандельсмана вызвало у меня некоторое содрогание. Вынужден сразу же заметить: статус автора как поэта вызывает у меня серьезные сомнения. У него очевидные проблемы со слухом, мания к псевдофилософствованию и невероятная безвкусица. Подобно легендарному языку чукчей, по преданию щедрому на синонимы слова “снег”, стихи Гандельсмана главным образом богаты на серость, тусклость, обшарпанность, слякотность, сырость, полумрак теней, овечью вину, древесную гарь, заживо померкшие дома, серенькие пальто, прокоптелые лица аллей, мглистый воздух, рваные бинты и т.д. Помимо этого, по воле обстоятельств, он родился в 1948 году, а хотел бы родиться, скажем, в 1928-м и там, между 48-м и 78-м, скоротать свои лучшие годы, вдали от шумных пертурбаций нашего сумасшедшего переходного периода. Тематическая тяга назад, к наиболее серым советским будням, помноженная на неумелые попытки словотворчества и ритмический “шалтай-болтай” зачастую приводят к тяжелому комическому эффекту:

Завод "Полиграфмаш", сквозь стены
непроходимые, когда
под трубный окончанья смены
сирены вой
ты лыко не вязал спьяна, незрячий,
я выводил стихов стада,
вцепившись в слов испод горячий
и корневой.
«Завод “Полиграфмаш”»

Здесь сразу бросается в глаза, во-первых, полная (я бы, сказал – кишечная) непроходимость конструкции строфы, а во-вторых возникает подозрение, что автор выводил стада стихов, ухватив слова за самое, понимаете ли, болезненное место.

Плохо обстоят у него дела и с метафизикой. Там, где Парщикову или Жданову вроде бы удается прорваться к ней через насыщенную метафору, Гандельсман попадает пальцем в … :

Колеблемы, как мертвые сады,
в тебе пошатываются полумысли
двумерные и вдруг, как электрические скаты,
сверкают в третьем измереньи, в слизи,…
Портрет из цикла "Вариант Медеи"

Очень хочется надеяться, что, озаглавив книгу “Новые рифмы“ и претендуя на новизну, автор не имел в виду рифмы типа:

В собственные ясли
тычься всем потом.
Смерть безобразна, если
будет её не вспомнить потом.

Характерно, что зачастую своим косноязычием он ненамеренно вызывает смех читателя:

“Участник нынче монтажа
по Гоголю ты Николаю.”
“Гольдберг. Вариации (Пятница)”

Замечательны были бы эти строки… в стихотворении Хармса или Пригова, но в серьезном лирическом? Буквальным же апофеозом глупости является стихотворение “День в сентябре”, где Гандельсман предлагает дереву за окном отведать своей души, от которой он мечтает избавиться то ли частично, то ли полностью. И немудрено, поскольку сам же предупреждает, что в результате потребления его души дерево только поглупеет:

Но зачем же нищее тянешь
руку дерево? Ты взрослеешь? Чем
ты разжиться хочешь? Душой? На, ешь.
На, глупей, мне столько незачем.

Это заявление довольно органично рифмуется со стихотворением “Парижская нота”:

Трепыхаться, нежиться, робеть,
трусить, замирать перед зиянием,
сдаться, бессознательно грубеть,
чтобы не сойти с ума сознанием.

Ума не приложу, чем еще, кроме сознания, способен сойти с ума автор… Перечитывая же стихотворение заново, начинаешь догадываться – перед каким именно зиянием он трусит, замирает и нежиться в Париже. Последующее четверостишие, с его типичным для графоманов неуместным пафосом, к последней строке выводит стихотворение на качественно новый уровень параноидальной комичности –

От людей – подальше, сторонись
их повадок выспренно-палаческих,
успокойся, вовсе упразднись,
и – без этих чувствований всяческих.

Немудрено, что с такими мыслями “воздух крестится неистово
в каждой точке нахождения”.

Справедливости ради надо заметить, что когда Гандельсман отходит от умозрительных философствований и концентрируется на очень конкретных предметах, у него что-то получается, как, например, в стихотворении “В поезде”:

Задвинь тяжелую, не надо,
пусть в глуби зеркала, нерезко,
лежит полоска рафинада
в соседстве с ложкой полублеска,

пусть, тронутое серой линькой,
заглянет дерево со склона
в колеблющийся чай с кислинкой
благословенного лимона.

И поднеси стакан, не пряча
познания печальный опыт,
почувствовав его горячий
и приближающийся обод:

К сожалению, таких моментов в книге очень мало, зато много стихов, посвященных классикам, и все они ужасны: мелочные косноязычные выпады против здравствующего литератора от имени Набокова, морализаторские намеки на гомосексуализм Уайльда в стихах на его смерть и особо позабавившее меня стихотворение «Заболоцкий в “Овощном”».
В последнем читаем с четвертой строфы:

Людей явленье среди осени!
Их притяжение к плодам
могло б изящней быть, но особи
живут не думая о способе
изящества, и роет россыпи
с остервенением мадам.

То огурец откинет, брезгуя,
то смерит взглядом помидор.
…

Трудно было бы представить себе большую нелепость. Какое невероятное извращение всего, что было дорого Заболоцкому – праздник жизни, фейерверк изобилия и фантастический колорит превращаются у Гандельсмана в комичные сетования по поводу отсутствия манер у покупательницы в овощном ларьке, осмелившейся грубо обращаться с… овощами? Пожалеем автора и не будем касаться напрашивающейся фрейдистской интерпретации данного текста. Читаем далее:

Чтоб с легкостью уйти, старения
или страдания страда
задуманы, и тень творения
столь внятна: зло и озверение...
Но испытанье счастьем зрения?
Безнравственная красота.

Первые две строки не имеют ровно никакого смысла (учитывая, что глагол “задуманы” стоит во множественном числе). Надо полагать, что либо это скорее всего опечатка, либо автор пытается создать образ множественных “страд” (?) страданий и старений, но в результате все это только ставит читателя в тупик. Дальше не легче: ну какое, скажите, отношение зло и озверение имеют к контексту данного стихотворения? Видимо такое же, какое последующие две строки – друг к другу…

Заканчивают книгу откровенно идиотические строки:

И мудрость тоже знает жалость
и смотрит мимо
соблазна жить, на эту малость,
на жизнь, которой не осталось
непостижимо.
(“Лирика”)

Разумеется, приятно осознавать, что глупость первична в своей фамильярности с жалостью, а мудрость способна пожалеть жизнь, хотя жить еще хочется... Что касается непостижимого, то плачевное состояние сегодняшнего литературного процесса, – при котором стихи подобного уровня не только нахваливаются в Сети и прессе критиками, но и всерьез номинируются на престижные премии, – заслуживало бы отдельного разговора.