«Новый Лёд» (1995-1996 г.)
(Фантазия на тему нового ледникового периода)

*
Дорогая,
снег уже не растает,
ампутация смысла прошла успешно.
Доктор сказал, что ночами летает,
но дневные летучки
теперь бесполезны.
Стал ли рай парадизом?
Где же смена сезона?
Многие верят что мир –
это яма.
Презумпция лета
звучит
беспардонно.
Литры,
осев,
перешли в килограммы.


*
Думы о прошлом:
озёрные глади,
сонная рыба
в сетях браконьеров,
вы, дорогая,
в лодке и в шали,
наши беседы
о судьбах планеты.
Вечера на веранде,
томный гул насекомых,
в вашем стакане – мерцанье кефира.
Оберните меня
в ночи белые ткани,
но извольте поверить –
это всё-таки было…


*
Шубы – наголо.
Здравствуют!
Да!
Прогресс, Просвещенье, Культура!
Экзистенциальность натуры!
Шевелись в полынье,
господа!
Да!
Корнеплоды под снегом
прошлого года
найти очень непросто,
даже
если копать с осознанием мысли,
что человеку нужна еда!
Да!
Едва ли, ползком
и едва-едва
на всех четверых,
как подобает
потомкам Адама,
дабы было чего
жрать с кухонного серебра!
Бррррр!
Да!


*
Из “Дела”:
Боинг летел.
Сталь пела,
корпус терпел.
Шла буря –
летишь, но не сесть.
Хрупка
пассажирская жесть.

“...Где топливо?...”
Тянешь впотьмах
на честных
пилотских словах,
но посадил-таки
в плов
канадских
глухих
островов.


*
По сдавленному панцырю испуга –
костяшки пальцев
матушки-зимы:
зачем мы оторвались
друг от друга?
Зачем же мы
друг другу
не нужны?
Который день,
сквозь западню бемолвья,
по белой сфере,
чёрной изнутри,
я след тяну
к чужому изголовью.
Ах, где же вы,
тепло и свет взаймы?


*
Я в ручку веера ввинтила шарик с ядом,
на всякий случай, Господи, прости,
за тонкое искусство добираться
до сути белой глоданой кости.
За краем юрты снежные пожары,
вторые сутки без глотка вина.
Мне холодно, винить меня не надо.
Лёд на огне. Я буду пить до дна.


*
Собаки сдохли.
Верного Барбоса
в Нью-Джерси заколол
голодный псих.
Вокруг лишь вёрсты
белого поноса,
но я и здесь –
живее всех живых.
Мой рацион:
морковь, собачье мясо,
тушонка,
десять пачек сигарет.
Мой моцион: пробег
в чужих пампасах.
Мир – сцена.
Жаль, что нам –
в кордебалет…


*
Конгломерат аббревиаций.
(Парастихия декольте).
На бирже – рык падений акций,
в душе – канканы варьете.
Толчённое стекло впере' сыпь
с песком отменной желтизны.
Так трудно жить, так жалко не' быть
в густом тумане новизны.
Что там, что здесь, наш цепкий пепел
сойдёт последним с корабля,
и, загибаясь, мы отвесим
последний веский “вуаля”.
Так ларчик пуст, так мы гуманны,
нарциссы скабрезного дня.
Сородичи, вы просто пьяны!
Я трезв, в семье не без меня!


*
Ледник на Бродвее. Полдень.
Боже, который час?
Заиндевевший твой профиль,
мой золотой анфас.
Слившись в единого монстра,
вырвемся – кто куда.
Музыка – буги роста
в светлое никуда.
Визг в даунтауне, скрежет
гнущихся этажей –
жёлтый столбняк Манежа
шлёт вам заморских вшей.
В ломаных спинах граждан
выпали позвонки,
время признаться в братстве
и не подать руки.


*
Корнеплод Боропарка
рожает версы,
в корнеплоде
чертёнок рогатый
в пейсах,
хромовод по-спартански суровых
правил,
бог наплакал любовь
и в нужде нам справил.
Лоботрясы устава,
козлы преданий,
отставные труды
волевых гортаней,
рты, продлённые кверху –
питаться мозгом,
родословная духа
залита воском.
Камарилья сараев,
воздушных замков,
вековая готовность тянуть
цепь/лямку,
маринад из пота
товарных гадов,
по утрам затолкавших в ешивы
чадов.
Вещь в себе
для чужого объекта страха,
вышел крюк лет в триста,
но дали маха.
Хризантемы в клумбах
и сосны в окнах,
мир, плывущий в забвение
на семиногах.
Всё не так уж и плохо,
мы будем святo
выполнять обряды,
молить зарплату,
бороздить талмуд
в руслах книжных полок,
только вот беда –
старый лёд стал тонок.


*
Толпы морозоустойчивых
в серой пороше:
“Дайте нам веру – мы лбами
забьём в неё гвозди!”
Нате –
амвоны разграбленных лавок
сладкие дырки лас-вегасских ставок

чёрные проповедники
с мечтами еврейских наследников

хасиды мохнатым хором
зовут человека в чёрном

мощи святых тунеядцев
в кунсткамерах метростанций

на синих губах прохожих
не тают милости божьи


*
Всё труднее скользить по земле,
упирая вопрос в подбородок,
и внутри помещений и вне –
снегопада истоптанный ворох.

Всё труднее ногами толкать
шара вязкую мёрзлую массу,
вечер гонит свинец на восток,
и деревья – как пугала с пашен.


*
Я вышла
из сетей
метаболизма.
Я похудела. Я сошла с ума.
В меня Господь попал
стеклянной призмой
и вышиб дурь
из серого челна.
Теперь тепло.
Теперь ликует сердце.
И босиком по снегу
в первый раз:
Молитесь, педерасты и министры!
Я к вам иду,
несу волшебный газ!


*
Калейдоскопы радужного свинства:
мне плохо так,
что даже хорошо.
Глаза закрыты в поисках единства,
забиты уши
девственной лапшой.
Здесь тихо.
Иногда большие крысы
гоняют обезумевших детей.
Я не терплю
их злое подхалимство,
и как они похожи на людей.
Полярный свет:
мне холодно, но жутко.
От липкой ткани пахнет вороньём.
Манерный я,
но с примесью желудка.
Дичает падаль
в снежный водоём.


*
От себя ничего не укроешь:
забываешь, укусишь,
но моешь.
Нет еды:
нет ни манки,
ни гречки.
Стюардессочки
тают
как свечки.

*
Мне известью духовного пайка забило вены.
В жилах стынет чай. Пускай не будет снега. Я устала.
Здесь нюхают бензин и портят кровь.
Я верю в дьявола, но мажусь вазелином.
Мне снятся черви. Вырванные годы.
Вот милосердие карающей десницы.
Жизнь перейти – уж легче б в поле лечь.
Я б распростёрлась на сухом участке почвы.
Во имя высшего. Пусть даже ты и сын.
Я стала лучше. Он меня боготворил
ещё тогда. Седые дамы в дамках.
Храни меня, как ценишь эту боль.
Лукавый оторвал тебя от сердца.
Не нам судить. Как смеешь?
Я – твоя.


*
Из дневника его – нелепые страницы:

“Я вижу чёрный снег в пустых глазницах.
Твоё лицо всё менее знакомо.
Мне зрение вернула глаукома.


* * * * * * * * *
* * * * * * * * *

Зима вкусила правды у природы.
Природа – дальний родственник ума,
но у природы нет плохой погоды,
как нет у глаза лишнего бельма.”


*
Он вышел в снег и отдал богу честь –
вот так привязанность
и превращают в месть.
Он вышел из палатки и упал
на белоснежный зыбкий пьедестал.
Он выпал в ночь, лёг задом наперёд
и бился головой об чёрный лёд.
Он выдохся, он умер, он устал.
Он перестал случаться, перестал
ломать привычный внутренний каркас
своей худобы, выдавил анфас
в античный профиль и почил извне
в себе подобном, но продвинулся, ослеп.
Он не хотел, не видел, не желал –
космополит раб божий каннибал.


*
Я, человечество сравнявший
с желаньем жить, – ему не враг.
Пусть время сводит наши счёты!
(Четверг. Гром грянул. Свистнул рак.)

Между Нью-Йорком и столицей –
рвань в скользких ямах, хруст белья.
История лишь ждёт случиться.
История больна – как я.