Сижу я тут под ясно-пасмурным осенним небом; желтая берёза на соседнем участке начинает осыпаться; жаркое южное солнце довольно прохладно светит по утрам сквозь туманы... сижу это я, и думаю.

Я не желаю писать как Булгаков и Ильф и Петров, потому что всех этих писателей второго сорта не особо-то уважаю; писать, как Набоков, Шолохов и Платонов у меня, возможно, никогда не получится; Салтыков-Щедрин тут вообще как лермонтовский парус, не пришей, не пристегни. Кто такие Перумов и Дивов - понятия не имею, не местный.

Нет, меня интересует другое. Что, Платонова-то вы, дорогой критик, выгнали бы из кабинетика? Уж совсем несуразен Платонов, а?

Я хотел бы научиться мастерству писателей начала 19-го века, от Джейн Остин до Лермонтова, но я не хотел бы писать в их стиле, нет. Сейчас 21-й век; уже и живопись пережила и гипноз фотографии и отвращение к фотографии, и теперь имеет полное право с ней состязаться; и писать, наверное, пора бы уже разрешить так, как Бог на душу положит.

И если я пожелал вставить в свой рассказ шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах, то, может быть, у меня при этом была какая-то мыслишка, обосновывающая и этот плеоназм, и это злобное буржуазное шипение. Может быть, у меня в рассказе стоит гул внутренних голосов персонажей, а эти персонажи считали бы, если бы их спросили, неприличным употребление письменного литературного языка в своей повседневной, а тем более, во внутренней речи.

А лишнее всё, конечно, надо выкидывать. И не только слова. Посмотрите на типичную картину Ренуара. Десятки квадратных дециметров аляповато заполнены розоватым фоном - зачем он? Отрезать. На самом деле, почти любую картину Ренуара можно сократить до миниатюры примерно 5х10: розовые щёчки, блестящие глазки, реснички... приоткрытый ротик. Всё. И?