Если бы я работала журналистом (не важно, в электронном издании или в печатном), я непременно обратила бы внимание вот на какую реплику, переданную Lenta.ru со ссылкой на РИА Новости: «В том случае, если какое-либо СМИ опубликует материалы, оскорбляющие религиозные чувства верующих, то к нему немедленно будут применены меры… вплоть до лишения регистрации». Да, если бы я работала журналистом, я бы непременно задала вопрос, как и кто должен устанавливать факт оскорбления «религиозных чувств верующих». Я бы обязательно задала этот вопрос, уж будьте уверены.

Если бы я работала журналистом (не важно, в электронном издании или в печатном), я бы не стала разжигать межнациональную, расовую или вообще какую бы то ни было рознь. Я бы сказала о низкопоклонстве и угодничестве наших чиновников и судейских — а больше я ни о чём не стала бы говорить. Но об этом сказала бы как пить дать, можете не сомневаться.

Если бы я работала журналистом (безразлично, в электронном издании или в печатном), я бы спросила у вас, уважаемые все, нравится ли вам жить в стране, где взаимоотношения между гражданами определяет не закон, а чиновничья хотелка. Я спросила бы вас об этом и заставила бы устыдиться своей пассивности, неорганизованности, безволия и равнодушия. Я заставила бы вас устыдиться всего этого, даже если бы не написала ни слова о подчинении закона чиновничьей хотелке, — и, устыдившись, вы бы испугались и принялись ругать меня. Так и было бы, точно-точно вам говорю.

Если бы я работала журналистом (не имеет значения, в электронном издании или в печатном), я бы никогда не стала писать о гей-параде в то время, когда закрывают печатные издания по прихоти чиновников. Не так уж важен этот гей-парад, куда важнее, что журналистам прививают страх. Это гораздо хуже любых возможных последствий, ведь несчастный редактор заштатной газетёнки, даже если сядет, выйдет — а страх останется во многих, и прежде всего в молодых. Вот об этом я сказала бы наверняка, даже если бы не сказала ни о чём другом.

Я бы и ещё много о чём сказала — если бы работала журналистом (да всё равно, в электронном издании или в печатном). Но журналистом я не работаю и поэтому говорить буду о совсем иных вещах.

Четыре года назад, когда ещё можно было публиковать карикатуры, я работала в электронной газете журналистом. Многие материалы из тех, которые я добросовестно писала, так и не были опубликованы на страницах этой газеты.

Потому ли, что я скверно писала? Нет, писала я, безусловно, много хуже, чем сейчас, но совсем не так плохо, чтобы это нельзя было публиковать.

Потому ли, что написанные мною материалы содержали сведения, запрещённые к публикации? Нет, отнюдь. Я работала только с открытыми источниками.

Потому ли, что я пропагандировала запрещённые законодательством вещи? Нет, нисколько. Напротив, я всегда призывала строго следовать закону, каким бы несправедливым ни был этот закон.

Тогда почему же эти материалы не публиковали? А потому, уважаемые все, что внутренняя цензура журналистских материалов существовала уже и тогда, хотя, повторяю, в ту пору никто не помышлял закрывать издание даже и за карикатуры. Она существовала… превентивно. В расчёте на то, что чиновники — вдруг! — могут захотеть закрыть издание за карикатуры.

Собственно, это всё, что я имею на сегодня сказать. У меня действительно нет ни малейшей охоты ругаться на чиновников, потому что чиновники на голом месте и вдруг не рождаются, они всегда — продукт воспитания.