Яхтенное, без претензии на высокую художественность. Просто ностальгия задолбала, хотя иных действительно уж нет, а все остальные разбежались кто куда…

Нашу яхту звали «Заря». А я была на ней матросом. Правда, старпом всё время грозился повысить меня в должности до боцмана, но, к счастью, так и не повысил.

Я была очень юная. И дура дурой. И самолюбие из меня можно было цистернами качать.

Это было давно. Так давно, что наверняка окажется неправдой.

***

В тот день я разбила колени. Разбила вдребадан и до обидного банально: споткнулась на полном ходу о заботливо вбитый кем-то прямо посреди бона деревянный брусочек. Пролетая над бонами, я ещё успела подумать, что пора бы затормозить, иначе конечная скорость моего свободного падения не оставит мне ни малейших шансов на…

Следующие полтора часа я помню смутно. Меня почему-то тошнило. А капитан со старпомом почему-то уговаривали меня остаться на берегу. Я смотрела на них как на идиотов, жрала анальгин и клялась, что стаксель-шкот и брандер-щит в любом случае не перепутаю.

Да, я забыла сказать: в тот раз мы впервые должны были выйти в моря с ночёвкой.

«Мы» — это старпом и два «чайника»: я и Линас.

Линас организовал перекись водорода и бинт. Я поняла, что, если начну орать или упаду в обморок во время перевязки, меня оставят на берегу без дальнейших рассуждений, и изобразила оскал, который должен был свидетельствовать о бодрости духа. Капитан сдвинул кепку на лоб и потёр затылок.

— Ну как? — спросил Линас, замотав меня чуть не от бёдер до щиколоток.

— Супер! — не переставая скалиться, рявкнула я.

Капитан надвинул кепку на глаза.

— Ладно, Эдик, я пошёл, а ты, если что, позвони мне вечером.

Старший помощник Эдик (а для меня Эдуард Михайлович, ибо годился он мне в отцы), сделал последнюю попытку:

— Иришенька, может, всё-таки останешься?

Скалиться сил больше не было. Я молча замотала головой и посмотрела на старпома так выразительно, что до сих пор сомневаюсь, правильно ли он меня понял.

— Настоящие яхтсмены не сдаются, — резюмировал кэп.

И ушёл. А мы напились чаю и отправились в моря.

***

Часам к десяти вечера засвистело. Старпом рассудил за благо сменить большую геную на стаксель поменьше и взять на гроте риф, что буквально означает уменьшить площадь парусности.

— Ты, Линас, когда я скомандую, отдашь фал, а ты, Иринка, следи, чтобы парус не улетел за борт. Потом поменяете его на стаксель. Линас будет поднимать, а Ирина — следить за карабинами. Понятно?

Так точно, яснее ясного.

Генуя — это передний парус, фал — это снасть, которая поднимает его на штаг. Если снасть ослабить, парус заполощет, а если отпустить совсем, парус вылетит за борт, и достать его будет… можно, поскольку он крепится не только к фалу. Но сложно. А в сильный ветер ещё и опасно.

К штагу парус крепится карабинами, и очень желательно их, карабинов, последовательность не перепутать. Ну, а кроме того, во время постановки парус тоже надо придерживать.

В общем, поковыляла я держать паруса: гик, гик, ещё раз гик, леера, мачта (это всё лбом, за редким исключением)…

— Что?!

…опять мачта, Линас…

— Не слышу, Эдуард Михайлович!!!

…леера, штаг, приехали.

— Что?!

— Встань на четвереньки!!!

Мне показалось, или я действительно слышала эхо?

— Не могу, Эдуард Михайлович! У меня коленки не гнутся!

А опереться об эти коленки я всё равно не смогу, у меня от менисков одно воспоминание осталось.

— Встань сейчас же на четвереньки, ать!!! …за борт!.. Ать, ать!!!

Люблю я всё-таки сильный ветер. Особенно бейдевинд. Ну, то есть тот, который в харю. Ничегошеньки на баке, кроме этого ветра, не слышно. Красотища! Романтика…

***

На стоянке волны почти нет. И ветра почти не слышно. Ветер там, снаружи. А здесь, в бухте, уютно и тихо. Даже коленки почти не болят. Правда, о том, что будет с ними завтра, лучше не думать.

Всё равно я молодец. Непонятно только, почему старпом другого мнения.

— Ты с ума сошла, золотко? Ветер шквальный, тебя с палубы сорвёт, как пушинку, и как я тебя вылавливать буду?

— Эдуард Михайлович, но я же…

— Ирочка, я знаю, что ты отважная девочка. Но если бы…

— …но ведь…

— …ты равновесие потеряла…

— …но надо же…

— …я румпель не удержал и тебя гиком ударило?

— Эдуард Михайлович, но…

— Ириша, если ты идёшь в моря, ты должна делать то, что требует море. Или сиди дома, — тихо и даже почти ласково сказал старпом.

Я открыла рот…

…и закрыла.

Никогда в жизни — ни до, ни после — я не слышала более краткого и выразительного рассказа о том, чем отличается самодовольство от самолюбия.

И весь следующий день, давясь слезами, я ползала по этой чёртовой палубе по-пластунски, сидела на румпеле и дёргала шкоты — и понимала, как мало значу для этого бесконечного моря и как много оно значит для меня.

***

Я никогда не вернулась оттуда.