В 1961 году первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв ездил в Берлин (ГДР), где во время встречи с немецким представителем ему заявили, что такого страшного чёрного рынка, как в Москве, нет нигде в мире. Это была публичная пощечина всему социализму. Вернувшись в Москву, Хрущев затребовал все дела по фарцовщикам и валютчикам. Одновременно развернулась кампания по борьбе с фарцовщиками, но Хрущёву нужен был громкий, показательный процесс. На пленуме ЦК он зачитал «письмо» рабочих Ленинградского металлического завода, «возмущённых мягкостью приговора» к тому времени отбывающим 8-годичный срок наказания Рокотову, Файбишенко и Яковлеву. Хрущёв заявил: «Это же настоящие враги, а вы им всего по восемь лет? За такие приговоры самих судей судить надо!» Уникальный для советской истории факт — при обыске у Рокотова было изъято около 1,5 миллиона долларов США в разной валюте и золоте, а общий оборот их подпольной «фирмы» составлял 20 миллионов новых рублей. Дело Рокотова было пересмотрено, и суд назначил новое наказание — 15 лет лишения свободы. После изданного в спешном порядке указа «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил валютных операций» состоялся третий пересмотр дела — Рокотова, Файбишенко и Яковлева приговорили к расстрелу по закону, принятому после совершения деяния. Все кассационные жалобы были отклонены, и приговор был приведен в исполнение. Они стали одними из немногих расстрелянных по приговору суда за фарцовку и незаконные валютные операции.

Примечательно то, что приняли Закон, хоть и задним числом, а потом уж судили и расстреляли. Конечно, два года – это не расстрел, но юридическими формальностями утруждать себя не стали. Возможно, кое-кто до сих пор не понимает, как стал возможен 1937 год. А вот так и стал. Написали карандашами на бумажке "за", а дальше дело техники. Но и тогда в УК была 58 статья. И следователям пришлось постараться, чтобы добиться признаний обвиняемых. В наше время правосудие стало менее формальным, приблизившись по своей сути к военно-полевым судам или ревтрибам. Приговор, конечно, мягкий, но, как говорится, лиха беда начало.