Пространство, время и хороший вкус

О историчности (или аисторичности) тех или иных народов написано много. Первыми приходят в голову Шпенглер и Коллингвуд, но за их могучими спинами толпится множество менее заметных авторов, исследовавших то качество коллективной души, что заставляет иные племена аккуратно коллекционировать воспоминания минувшего, раскладывать их по полочкам и смахивать пыль. А про тех, чьи племена муза Клио обделяет своим вниманием, рассказывают ужасное. Пугают, стращают корифеи историософии! Заключили-де простодушные ахейцы договор на сто лет, а через тридцать лет уже и не помнят, когда договору тому истекать. Такое вот отсутствие исторического мЫшленья. Фобос кай деймос, по-другому не скажешь.

Но про то писать — только читателю надоедать. Про то в Унтерганге Абендландеса подробно расписано. Не спутайте только с Малеусом Малефикарумов.

Меня же будет интересовать не историзм национального Духа, а историзм отдельных личностей. Но сначала небольшое отступление, касающегося коллективного исторического чувства. Оба упомянутых мною выше автора (а также прочие, с трудами которых мне довелось познакомиться), полагают историческое мышление категорией, не допускающей дальнейшей классификации. А между тем, примеры самого Шпенглера показывают, что это не так. Историзм может быть локальным, замкнутым в рамках истории народа-субъекта, и глобальным, замахивающимся на всю мировую историю. К примеру, египтяне в своих храмах тысячами лет вели весьма подробные хроники. Однако есть основание не поверить Платону, полагавшему, что жителям Кемт было бы интересно сохранять документальные свидетельства гипотетической Атлантиды. Для египтян существовала только их история. Историю прочих народов они предоставляли самим этим народом (египтяне были настоящими нацистами). Римляне суть носители другого типа исторического мышления: они не брезгуют записыванием чужих историй, причем, чем дальше, тем это лучше заметно. Но подлинного апогея глобальный историцизм достигает в эпоху Возрождения, когда интерес к весьма древней Античности на порядок превзошел таковой в отношении собственных прадедов.

Индивидуальный историзм также подразделяется на локальный и глобальный (в каждом человеке они смешиваются в определенной пропорции). Те, кого благословила локальная Клио, ведут дневник, копят театральные програмки и железнодорожные билеты, сохраняют почтовые архивы за много лет и даже, horrible dictu, базы icq. Глобальное историческое мышелние проявляется в знании недавней и давней истории, в том числе подробностей быта, в понимании духа минувших эпох. Иными словами, первое есть особенность психологии, второе — скорее интеллектуальное хобби. Впрочем, отчетливой границы между ними может не быть.

С индивидуальным историзмом неразрывно связано человеческое качество, которое я называю свободой вкуса. Это нечто, близкое к понятию просто вкуса, но в то же время не совпадающее с этим понятием. Свобода вкуса есть способностьвыбирать культурные ценности, не ограничивая свой выбор модой. Это искусство произвольно отказаться от жареного, сиюминутно, от предпочтений большинства. И при этом остаться интересным, стильным, цельным, оригинальным и самостоятельным. Под модой здесь я понимаю довольно широкий спектр коллективных предпочтений, от чтива и манеры думать до дамских сумочек. Мода зачастую не мешает хорошему вкусу, но никогда и не помогает ему. Люди с хорошим вкусом заметны в толпе за версту. Но еще сильнее выдаются носители свободного вкуса. У них есть шанс стать творцами моды ближайшего будущего, если они того захотят.

Я утверждаю, что свобода вкуса, это выдающееся и редкое качество, возможно лишь при наличии развитого исторического чувства. Мода скоротечна, и вещи (идеи), с которыми вчера носились, как с торбой, сегодня не обращают на себя ничьего внимания, не потому, что они вдруг стали плохи, но потому что стали немодны. Тот, кто не хочет ограничивать себя духом времени, имеет лишь две альтернативы: творить самому и заимствовать у минувшего. Первая ставит перед культуртрегером непростую задачу, которую можно решить раз, решить другой, но невозможно решать каждый день. Вторая, при наличии глобального исторического чувства, открывает перспективу вечной свободы от Zeitgeist. Так историческая память приходит на помощь в борьбе с засильем настоящего.

Здесь внимательный читатель (у меня таких целых два) должен схватить меня за рукав и открыть глаза на лакуну в рассуждении. Не пропущена ли мной третья альтернатива? Ведь культурные заимствования возможны не только во времени, но и в пространстве. Человек, не способный каждый день ковать альтернативу сиюминутной моде, и лишенный вдобавок исторического чувства, может обратиться к культурам других материков и цивилизаций! Такое заимствование даст ему свободу маневра, поможет обрести независимость от духа времени.

Увы, здесь мои аналитические способности угасают. Я могу сослаться лишь на собственный небогатый опыт. Каковой со всей очевидностью убеждает меня: почему-то культурный импорт в пространстве практически никогда не имеет ничего общего с хорошим вкусом, да и со вкусом вообще. Видно, стоит на границе Родины Незримая Таможня, бесплотные чиновники которой отнимают у ввозимых ценностей душу, превращая их в лубочные картинки. Лишь немногое удается протащить контрабандой, да и то по причине исключительно обильного потока товаров. Как часто случается, что идея, прекрасно смотрящаяся там, где ее произвели на свет, превращается в золушкину тыкву не с боем курантов, а с ударом штампа по заполненной декларации. Я не могу объяснить этот факт. То, что удается сделать с помощью Времени, никак не проходит с Пространством.