Дневник читателя. Сорокин В., День опричника


* Название: День опричника
* Автор: Владимир Сорокин
* Жанр: Антиутопия
* Язык оригинала: русский
* Характерная цитата: «...дымится паникадило в руке узкоплечего отца Ювеналия...»

Приступая к чтению романа В. Сорокина «День опричника», я, главным образом, интересовался, исчерпывается ли этот опус банальной либеральной страшилкой, или в нем есть еще какие-либо достоинства. Сюжет и общий антураж «Дня» мне был уже известен и не вызывал большого энтузиазма. Однако роман наперебой хвалили; не заглянуть в него было решительно невозможно.

К тому же жанр демократического алармизма отмечен многими произведениями, с художественной точки зрения шедевральными. Дж. Оруэлл, Е. Шварц, Толстая с ее прекрасной в своей завершенности «Кысь», прочие. Самым первым алармистом был, по-видимому, воспетый Эзопом древнегреческий отрок, который, дабы всколыхнуть общество, кричал время от времени: "Волки! Волки!". Печальный конец, постигший античного подростка, уготован и всем остальным алармистам: рано или поздно они прискучивают хуже горькой редьки, и их перестают слушать. Дальше возможны варианты. Могут, нежданные, прийти волки. А могут – алармисты противоположного направления. Именно это происходит сейчас с демократическими ужастиками-пужастиками, авторы которых не заметили, или не захотели заметить, что их идейные враги сами взяли на вооружение жанр антиутопии и клепают собственные поделки. Некоторые из этих поделок совсем не дурны: «Битва за Асгард» К. Бенедиктова, «Маленькая жизнь Стюарта Кельвина Забужко» и многие другие вещи М. Харитонова, в меньшей степени «Мечеть Парижской Богоматери» Чудиновой. Изобрели даже термин «Либерпанк».

Всякий антиутопист есть виртуальный мученик, создающий собственный персональный ад, дабы витать в нем бестелесным духом, сострадая своим героям. Мученики же, даже и невсамделешные, укрепляют эгрегор, к которому принадлежат. Настоящему писаке принести в жертву целый вымышленный мир проще, чем сделать влажную уборку квартиры. Но одни жертвы принимаются идолом толпы с благосклонностью, другие же отвергаются. Голос мучеников тоталитаризма становится час от часу все тише, зато возвышается голос страстотерпцев, от глобалистов и либералов пострадавших. Не то чтобы хрупкой российской демократии больше ничего не угрожало. Нет, ее перспективы день ото дня все мрачнее. Но это, не в последнюю очередь, связано именно с исчерпанием кредита доверия к либеральной идеологии. Да и откуда ему быть, этому кредиту? В стране все украдено и поделено. Те, кто крал, побаиваются ответственности, неизбежной в случае, если потемкинская демократия вдруг случайно превратится в настоящую (мы с вами знаем, что этого не произойдет, но ведь не все же столь умны). А те, кого обокрали, как-то устали уже в условиях голода и унижений бояться исчезновения демократических свобод. Вот уже пятнадцать лет этим замечательным свободам, и за все эти годы девяносто пяти процентам населения так ни разу и не удалось воспользоваться ими к собственной выгоде. Целевая аудитория отечественных оруэллов объективно не может быть широкой.

Поэтому я не удивлюсь, если «День опричника» станет последним хриплым стоном умирающего жанра либеральной антиутопии. Сорокин, чье писательское мастерство так восхищает нас, когда речь идет о живописании содомских оргий или поедания фекальных масс, всякий раз терпит позорное фиаско, пытаясь выдавить из себя оригинальные размышления не только на какую-либо серьезную, но и практически на любую цензурную тему. Судя по стилизации «Дня опричника» под русскую старину, автору не дают покоя лавры «Кысь». Однако, если Толстая писала с безусловным знанием дела, то Сорокин все отведенные под русскую историю семестры явно читал под партой де Сада. Обратите внимание на характерную цитату, помещенную в заголовке этой рецензии. Паникадило – это, вообще-то, люстра. Или подсвечник для большого количества свечей – в любом случае, предмет громоздкий и никакого сходства с церковным кадилом не имеющий. Тяжко, надо думать, пришлось узкоплечему отцу Ювеналию. Но не легче и читателю, продирающемуся через безграмотный лубок В. Сорокина.

Я позволю себе не пересказывать сюжет романа. Интересующийся читатель без труда обнаружит какой-нибудь коротенький и удобочитаемый спойлер. Сосредоточусь лишь на основных идеях опуса. Они просты, подаются читателю в форме отчетливых месседжей и, что самое приятное, с этими идеями мы давно знакомы и вполне успели уже к ним привыкнуть. Вот эти месседжи:

1. Христианство отнюдь не делает человека более нравственным. Главный герой романа, человек большой набожности, воздерживающийся от бранных слов, не ступающий шага без молитвы, постоянно обращающийся к Богу в мыслях, ничтоже сумняшеся принимает участие в групповом изнасиловании, занимается содомией с сослуживцами, не находит ничего зазорного в садистских наркотических грезах.

2. Сильное социальное государство, поддерживающее сносный уровень жизни, заботящееся о своих согражданах и при этом не забывающее о внешнеполитическом суверенитете, возможно. Однако оборотной стороной такого государственного устройства всегда будут жестокие репрессии и попирание властью базовых демократических свобод. (Поэтому нужно твердо держаться ельцинских девяностых. Свободы возможны лишь в условиях социальной незащищенности населения, ergo долой защищенность; и суверенитета тоже чем меньше, тем лучше).

3. Железный занавес, тоталитаризм и коррупция зашиты в русском генетическом коде. Россия всегда будет возвращаться к этим русским «базовым ценностям», и всегда это возвращение будет сопровождаться лубочно-фольклорным антуражем. Родные березки, белокаменные церкви, кокошники и балалайки, с одной стороны, и ГУЛАГ, Николай Палкин, собачья голова да метла, с другой стороны, суть взаимосвязанные вещи. Возрождение одного тянет за собой и другое.

4. Присутствие государства в культуре недопустимо. Государство, одной рукой борющееся с порнографией, сквернословием и безвкусицей, другой рукой непременно поощряет тяжелейшие формы разврата для избранного узкого круга. Государство принципиально не может быть высконравственным, оно может быть только ханжеским. (Преследование по обвинению в порнографии явно задело автора за живое).

5. Наконец, последний трюизм, боюсь, даже чересчур знакомый: патриотизм есть последнее прибежище негодяя.

По счастью, эти постулаты ныне столь широко разрекламированы, что добавить что-либо новое в полемику между их сторонниками и противниками нет никакой возможности. Роман В. Сорокина хорош тем, что подает их все в одном флаконе, подчеркивает генетическое родство тезисов, из которых первый – религиоведческий, второй и четвертый – политологические, третий – отчасти этнографический, отчасти историософский, пятый относится к области этических максим. Такой разброс жанров, натурально, дает иной раз повод не заметить принадлежность этих идей к одной идеологической обойме, что может служить (и служит) причиной многим прискорбным заблуждениям. Спасибо В. Сорокину за его замечательный компендиум; полагаю, он может заставить многих, кто принимает (или не принимает) лишь часть этих тезисов, пересмотреть свои взгляды. И это к лучшему: прекрасно быть таким же цельным, внутренне непротиворечивым и бесконечно уверенным в своей правоте, как автор романа «День опричника».

На этом, как бы сказал великий Хармс, я заканчиваю эту рецензию, ибо она и так уже слишком затянулась.