Ни Филон, ни его ученики не знали, что такое "ничего", "ничто" и как возможно создать нечто ex nihilo. Филон объяснял "Книгу Бытия" согласно стоико-платонической теории эманаций, то есть этапами развития "единого" в "ином". Более того: ни египетская, ни греческая религия не знали таких понятий, как "начало", "конец" и "смерть" в современном смысле. Да и сейчас следует говорить скорее о размытом псевдо-понимании, о мимолётных штампах в потоке сознания. Отсюда глубокий философский кризис. В начале этого века несходные по сути своей мыслители - Шелер, Гуссерль, Хайдеггер, Ортега-и-Гассет - констатировали загадочность элементарных слов и понятий, затертых обыденной философской комбинаторикой. У Ортеги-и-Гассета, к примеру, часто встречаются такого рода выражения: "Странно, что на это никто до сих пор не обратил внимания...", или: "Мы все не знаем элементарных вещей..."

Подобное удивление побудило Наторпа, Вернана и В.Ф. Отто вообще усомниться в нашей возможности понимать не то что досократиков, но Платона и Аристотеля. Сейчас можно только гадать о языческом восприятии слово-предмето-универсума. Иудеохристианская доктрина идеи "начала", "конца", "смерти", "спасения" и т.д. - вызывала полное недоумение в первые века. "Сперматический логос" стоиков, "фанес-фанетия" орфиков, "первоединое" неоплатоников не имеют начала и конца и проявляются лишь в "ином". Точно так же дело обстоит в небесных сферах и в постепенной иерархии стихий. Даже в подлунном мире "начало", "конец", "рождение", "смерть" вовсе не гвозди, вокруг которых разум свивает свою паутину, но, скорее, зыбкие, тёмные блики, пункты метаморфоз.

Нет, теория эманаций вносит изрядную путаницу в трактовку Библии. Господь Бог, создавая вселенское органическое целое, хитроумно вконструировал туда некую механику, препятствующую плавной эксцентрации и концентрации эманаций. Иначе теряет смысл проблема первородного греха, которая не давала покоя Филону, а затем Пелагию и Оригену. Появление в живом организме "лишних деталей" (наивность подобных суждений подразумевается) под названием "древо познания", "змей" привело к своеобразной амбивалентности, к возможности разделения (diabolo), к возможности "падения" - то есть превалированию одного направления - от центра, что невероятно в теории сферических эманаций, где возможна любая ориентация.

Итак, "начало" предусматривает предварительное гипотетическое "ничто", "начальный" процесс набирает силу и скорость под прямым или косвенным воздействием "катализатора распада" и в результате приближается к "концу", к полной аннигиляции. Этот "катализа распада" - дьявол, средоточие так называемого зла. Сотворённый мир всё более тяготеет к плотности, сгущению, неподвижности, тьме и, достигнув критической точки, получает шанс к распылению в практическое "ничто".

Это весьма уникальная космогония, непохожая на другие. Творцы других космогоний всегда имеют дело с каким-то материалом - будь то тела прародителей, стихии, первичный хаос. Миры создаются эротикой, вивисекцией, агрессивным разумом, но в любом случае демиургу противостоит "нечто". Разница очевидна. При всей своей отчуждённости демиург имманентен своему материалу, созданный мир так или иначе уязвим и преходящ, поскольку демиург и его мир пребывают в разнообразных связях с другими генеческими и космическими данностями. Если бы библейский Творец "организовал" свою вселенную, выделив её из хаоса, то первородный грех лишился бы катастрофической весомости - сатану всегда можно расценить как агента враждебного окружения.

Но исключительность иудеохристианского космотворения обусловлена первичным "ничто". Внешних врагов нет: всякая сущность - тварь, творение Божье, всякий поступок необходимо ориентирован согласно замыслам Творца. Если политеизм вполне допускает эмоциональную полихроматическую гамму и широкое толкование действия, то в мире Творца господствует мажоро-минор: повиновение-бунт, верность-измена, взлёт-падение, добро-зло. Подобная категоричность совершенно чужда языческим воззрениям: "Парадигмы зла не существует, - писал Плотин, - зло - результат нужды, лишённости, дефекта. Злом следует назвать страсти материи, лишённой формы"¹. Согласно Плотину, структура, мобильно формализуясь, вполне способна преодолеть ситуацию зла. Греческая мысль, кстати говоря, никогда не занималась изучением материи в современном плане, и нелепо искать среди греческих философов каких-то "материалистов". "Атомы" Эпикура или Демокрита есть попытка очень осторожной формализации (логического освоения) принципиально чуждой территории. Материя полагалась чем-то косным, давящим, разъедающим, изучать её следовало ограниченно и соразмерно, дабы изучающее (разум) не растворилось в изучаемом. Здесь понятен примат идеи-формы над материей, что совсем не очевидно в библии: "В начале сотворил Бог небо и землю". Перед "ничто", перед "началом" небо и земля равны, форма и материя соответственно. Подобное "равенство" необходимо для вселенской гармонии. В мире надо жить, а не познавать, поскольку познание, цепляющее объекты крюком вопросительного знака, разрушительно по сути своей. Для языческой философии "зло" не обладает никакой реальностью, это "временное уменьшение добра", проблематичность утверждения эйдетической формы в материи. В библии совершенно иначе: зло обретает реальную субстанциальность в силу мятежа высокой эйдетической формы - Люцифера. В результате - беспрерывное "падение", драматизированное христианской мистикой.

Интерпретация этого падения весьма суггестивна у Якоба Бёме. Адам не "падший ангел", но, скорее, "падающий", и Творец всячески тормозит процесс, стараясь воспрепятствовать заразительному люциферизму. Адам обретается постепенно - от действенной мысли Бога до интеллигибельного эмпирея, от планетных сфер до лунного квинтэссенциального круга. Здесь он ещё в "эфирном" теле, но здесь предел небесного мира. При дальнейшем падении неизбежно растворение в "чёрной пневме", образующей демонические флюиды. Творец, во избежание сего, фиксирует падающего в "красной глине" по своему образу и подобию. Представить "внешность" Адама, понятно, невозможно, хотя Бёме, Гихтель и Кнорр фон Розенрот набрасывают более или менее остроумные гипотезы. Далее наступает один из центральных моментов - сон, разделение андрогина и начало радикальной амбивалентности: "Его небесное тело оделось в плоть и кровь, его сила затвердела костями... Вечность сменилась временем дня и ночи, и проснулся Адам в мире внешнем"². Во сне "небесная дева", заключённая в Адаме, отделилась и облеклась в "белую глину" (дева - первое имя Евы), свет отделился от огня, жизнь от смерти, душа от тела. Понятно, всё это разъединилось не математически. Поскольку создание Евы явилось ещё одним препятствием "свободного" падения ("нехорошо человеку быть одному"), то в телах сохранилась связующая андрогинная субстанция.

Образовались два существа - "златокудрая Ева" и "черноволосый Адам", напоминающие детей до пубертации. Но не миновать было змея и древа познания. И здесь Бёме, вслед за Генрихом Сузо и Агриппой Неттесгеймом, высказывает очень неортодоксальную мысль о жертвенности Евы в мистерии грехопадения: "Если бы Адам прежде Евы вкусил от плода древа познания, последствия стали бы ещё ужаснее"³. Как это понимать? Ева, созданная "из ребра, которое ещё не окончательно окостенело", и "белой глины", обладала, естественно, более субтильной плотью и более тонкой интуицией - отделение жизни от смерти повлекло отделение квинтэссенции от четырёх элементов, света от огня, тепла от холода, интуиции от разума. Более органическая структура позволила Еве менее катастрофически пережить вкус плода древа познания. И всё же: "Если бы Творец создал человека для этой земной, больной, животной жизни, он не поместил бы его в парадиз. Если бы Творец решил, что мужчина и женщина будут спариваться подобно животным, Он снабдил бы их гениталиями"⁴. Отсюда, согласно Бёме, ужас и стыд первых людей, когда они увидели действие чёрной пневмы рокового плода, ощутили потребность в пище и зависимость от внешних условий. Менее совершенная конституция Адама претерпела жестокое воздействие: кусок плода навсегда застрял в горле (адамово яблоко), вследствие чего появились борода, волосы на теле, огрубелость кожи и прочие неприятности, главная из которых - невозможность регуляции организма путём месячных очищений (о мужских менструациях хорошо известно йогам и даосам, алхимики упоминают об этом в связи с достижением лунной стадии опуса). Ева, так сказать, смягчила удар: "Если бы Адам съел плод целиком, он превратился бы в свирепую обезьяну, а затем в демона"⁵.

Итак, жертвенная роль Евы очевидна: она предпочла тяготы телесной материальности, только бы остановить падение Адама в животно-инфернальную бездну. Конечно, у неё не было выбора - впрочем, можно сколько угодно фантазировать на эту тему.

После изгнания Адам и Ева очутились в материальном мире, который "повис между небом и адом". Этот мир, считает Бёме, также явился преградой на вертикали падения, но, увы, далеко не абсолютной преградой. Да, человек оказался в центре мироздания, но в позиции крайне беспокойной. Чёрная пневма Люцифера, проникшая в душу (что и послужило причиной падения), проходя через материальные стихии, сконцентрировалась sal nitri - согласно Парацельсу и Бёме, "горючий сульфур", сгущённый средоточием звериной плоти. Божественный свет превратился в огонь пожирающий.

*  *  *

 

В словах Кумской сивиллы (шестая эклога "Энеиды") нет всё же безнадежности: трудно, однако возможно. Ветхий Завет не внушает ни малейшего оптимизма. Андрогин распался надвое (Адам и Ева), двое размножились в народ - как вернуться по собственным следам? В раю был всего лишь один запрет, теперь их стало много, направленных скорее на социальное обустройство, нежели на эволюцию индивида. Ад, рай, суд, судьба души после смерти - всё это вызывало споры, отрицания, обсуждения от ребби бен Заккаи до ибн Габироля, но главным образом иудаизм занимался утверждением народа на должном, избранном месте. Катастрофическое падение Адама и постепенная утрата небесных атрибутов гораздо больше интересовала каббалистов и христианских мистиков. "Сотворение Евы, - пишет Якоб Бёме, - вызвало сепарацию от сперматического логоса - эфирной эссенциальности, связующей Адама с миром ангелов"⁶. Жан Батист Ван Гельмонт конкретизирует процесс: "Творец сотворил гениталии Адама из плоти углубления Евы. Потому и стремится мужчина к женщине, как река к морю"⁷. В мистической литературе XVI-XVII веков сколько угодно описаний самых разных последствий грехопадения, авторов объединяет лишь одно: крайне мрачный колорит. Бёме так характеризует ситуацию: "Если бы не было грехопадения, человек - живой образ Бога, наделённый творящей силой - мог бы создавать равных себе один, вне иного пола"⁸. Но вместо "если бы" случилось то, что случилось, и положение изменилось радикально: не женщина от мужчины, но мужчина от женщины.

Проследим далее развитие христоцентрической мысли Бёме. За сотворением Евы и грехопадением последовали постепенное отделение неба от земли, творческой мысли от одушевлённой материи, общая инволюция природы, обусловленная сатанинской амбивалентностью: "Перед падением в парадизе расцветали все деревья и приносили добрые плоды. Но когда земля была проклята, плоды разделились на добрые и злые. Прежде смерть и гниение гнездились в одном дереве - древе добра и зла, потом расползлись повсюду"⁹.

Итак, благодаря более гармонической организации Ева приблизилась к центру подлунного мира и явилась "матерью всего живого". Адам, как средоточие мужского принципа, с каждым поколением терял свои креативные и магические возможности, его "огонь" остывал, его "сыновняя" зависимость всё усиливалась. Если Ева опускалась в материальную сферу, так сказать, спиралевидно, то Адам - вертикально. Символ Евы - круг без центральной точки (круг с точкой - символ андрогина), символ Адама - крест, где горизонталь обозначает уровень манифестации.

Каковы последствия сепарации от сперматического логоса, "небесной кастрации" Адама? Он потерял способность творческой материализации своих внутренних эйдетических форм, его "фантазия" - средоточие креативной энергии, - превратилась в простое "воображение". Как это понять? Ранее (после изгнания из рая до рождения первых детей) его фантазия существенно влияла на окружающие объекты, затем эти объекты стали отражаться в зеркале воображения. "Существенно влиять" означает жить в живом мире, понимать душу и язык минералов, растений, зверей и, вступая с ними в магический контакт, сохранять органическую связь бытия. Но за сепарацией от сперматического логоса последовала сепарация души от сердца, а сердца от мозга и гениталий. "Свет души соединялся с огнём в крови сердца, и когда свет разлучился с огнём, тело осталось беззащитным"¹⁰. Это значит: сердце продолжало питать кровью организм, но прекратило его "освещать". Представим, что солнце лишь согревает землю, но не озаряет. Это значит: в системе микрокосма мозг перестал озаряться светом сердца (интеллектуальной интуицией) и принялся впитывать отражения внешнего мира.

Человек медленно и верно втянулся в окружающее, корректируя свои мысли и чувства в зависимости от акций и реакций окружения. Он постепенно стал привыкать к чуждости реального, к невозможности изменить положение дел: камень твёрд, тигр свиреп, белена ядовита - необходимо считаться со всем этим.

Солнечный свет стал проникать опосредованно, в интерпретации луны. Это привело к пагубным последствиям: полной или частичной утрате интеллектуальной эрудиции, полной или частичной утрате свободы выбора. Результат: подмена активного, живого восприятия пассивным, всё более тяготеющим к массовой однородности, разрыв единства интеллектуально-эмоциональной сферы. Вот что писал алхимик Иоахим Полеман (XVII в.): "Субстанция лунного неба, обволакивающая землю, пориста, податлива, беременеет при любом прикосновении и порождает призрачные силуэты и очертания вещей. Это в точности субстанция нашего мозга"¹¹.

В комментариях талмудистов ситуация Адама (не падающего ангела мистицизма, но сотворённого человека) тоже довольно безрадостна. Вкусив плода, неловкий Адам проглотил зерно, которое выросло пенисом - "аггелом сатаны". С тех пор "аггел избивает его кулаками" и только женщине дана власть укрощения. Бахья бен Иосиф (XI в.) говорит следующее: "Не слушайте гоимов необрезанных, женщина - величайшее творение Божие. Творец создал её с любовью в день отдохновения. Без женщины что было бы с мужчинами, кои носят на теле аггела сатаны!"¹². Здесь таится один из аргументов ритуала обрезания - когда-то ритуал свершался весьма сложно при своеобразном толковании библейской фразы касательно "поражения главы змия семенем жены". Талмудисты, караиты, каббалисты, при всей разности прочтения пятикнижия, сходятся в признании кардинальной роли женского начала¹³. Здесь одно из серьёзных отличий иудаизма от христианства. Христиане относятся к женскому полу нервно и недоверчиво. Они склонны обвинять женщину в катастрофе грехопадения и в более чем теплых отношениях с дьяволом, - инквизиция - веское тому доказательство.

Женщина действительно благо одарена природой и на многое способна, хотя в результате общей инволюции растеряла свои преимущества. Последнее относится, в основном, к женщинам цивилизованным. О женщинах примитивных народов этнографы порассказали массу удивительного - только в мифах и сказках можно подобное разыскать. Женщины африканских племён сатойо и короманти, к примеру, беременеют, когда хотят, причём не только от мужчин, но от змей, зверей, лесных и речных духов, от культового деревянного фаллоса, от подруги-лесбиянки, так как, натертый травой "дукаму", клитор превращается в пенис...¹⁴. Такого рода явления этнографы, в частности Бронислав Малиновский и Мирча Элиаде, объясняют так: в женской субстанции скрыт активный центростремительный огонь, притягивающий не только мужчин, но и любые природные объекты, в том числе и потусторонние сущности. Женщина способна магически управлять интенсивностью этого огня. Мужчина (обычный, постоянно растрачивающий свой "центробежный" огонь) в эротической женской области только возбудитель внутренней динамики, подобно плугу для земли, причём возбудитель пассивный, спровоцированный женским притяжением. "Центростремительный" огонь скрыт во многих минералах и деревьях. Коитус аналогичен извлечению огня трением двух кусков дерева, причём огонь вспыхивает в "женском" дереве¹⁵.

В судебных отчётах инквизиторских трибуналов и в книгах по демонологии описывается много схожих случаев - авторы, конечно, относят всё это на счёт "дьявольских чудес", а не изначального женского могущества, о чём свидетельствует тон изложения: "Мы видели, как у младенца, сосущего грудь, увеличивалась его крохотная мужская плоть. У девушки, просидевшей более года в одиноком застенке, родился мохнатый козлоногий ребенок. Мы видели, как в полнолуние дети и старики стояли на коленях у дверей молодой ведьмы, домогаясь её нечистых объятий, и умирали от мучительного вожделения"¹⁶.

Значит ли это, что мужчина - раб, игрушка, инструмент в знающих женских руках? Очевидно, так, даже если мужчина - Дон Жуан или агрессивный отец первобытного племени, как полагает Эрих Нойманн, последователь Юнга, в работе "История происхождения сознания". Этот момент распознаётся в женском подсознании, что доказывают сочинения современных феминисток: "Любая патриархальная идеология ставит законы природы с ног на голову. О солнечном герое остались только легенды. У обычного мужчины нет самостоятельного существования, он - инструмент великой матери, фрагмент женщины, как месяц новолуния или ущерба - фрагмент луны"¹⁷.

Если убрать нарочитый эпатаж, в процитированном отрывке просто утверждается идея натурального "сыновства" - не женщина от мужчины, но мужчина от женщины, лунус от луны. В иудейском варианте, где подчеркивается трансцендентность Творца по отношению к современному миру, падение Адама обрекло мужчину на подневольность в замкнутой подлунной природе. Иудеи, вообще говоря, не столь катастрофически переживают грехопадение и склонны винить не праматерь Еву, но кровожадную и демоническую Лилит, да и то концепция последней относится скорее, к еврейскому мистицизму.

Идея автономного мужского начала имеет смысл только в религиозных и мистических доктринах, отрицающих "смерть" и "ничто" и трактующих человеческую жизнь либо как подготовку к жизни высшей, либо как несколько шагов на пути естественных или искусственных трансформаций. В этом плане мужчина - герой и его первая проблема - преодолеть гибельное притяжение гинекократического мира, которому он мешает, которому он попросту ненавистен. Готфрид Бенн писал в эссе "Паллада": "Представители умирающего пола, пригодные лишь в качестве сооткрывателей дверей рождения... Они пытаются завоевать автономию своими системами, негативными или противоречивыми иллюзиями - все эти ламы, будды, божественные короли, святые и спасители, которые в реальности не спасли никого и ничего, все эти трагические, одинокие мужчины, чуждые вещественности, глухие к тайному зову матери-земли, угрюмые путники... В социально высоко организованном государстве, в государстве жесткокрылых, где всё нормально кончается спариванием, их ненавидят и терпят только до поры до времени"¹⁸.

Но этих "трагических, одиноких мужчин", утверждающих сверхбытийную автономию, становится всё меньше - ненавидящий сострадание Ницше сам вызывал сострадание, а современный "всемирный успех" обеспечили ему "последние люди", коих он столь презирал.

И если манифестированный мир, по мнению Бёме, явился неким "тормозом", то постепенное вырождение мужчины в "свирепую обезьяну" или демона совпадает именно с постепенным уничтожением этого мира - что такое современная технология, как не демония, что такое экологическое бедствие, как не распад когда-то герметичного мироздания. Всё происходит так, словно теофании Христа никогда и не случалось.

*  *  *

Вернее сказать, теофания этого загадочного бога была разрекламирована в целях, совершенно непонятных сейчас. Здесь непонятно всё: Евангелья, признанные или апокрифические, христианский гнозис, связь Нового и Ветхого Завета. Тематический диапазон Христа настолько широк, что кажется, будто в нём собраны качества и функции самых разных божеств - от жертвенных богов плодородия до греческих и малоазиатских архонтов, эонов, космократоров. К тому же это Бог любви и милосердия, но... не мир, но меч... Фома Аквинский поясняет: "не мир" следует понимать как отрицание "покоя", "меч" - как путь по лезвию в царствие небесное. Возможно. Однако существует масса иных толкований, ибо каждая вечная книга имеет, безусловно, много уровней понимания. И всё же для религиозного документа уровень простого понимания необходим. И здесь дела обстоят не блестяще: Евангелье ни в коем случае нельзя расценивать как духовно-этический путеводитель, нельзя "жить по Евангелью", даже если и так и сяк пытаться адаптировать евангельские афоризмы и притчи к повседневной жизни. Собственно говоря, такой задачи и не ставилось - царство моё не от мира сего... Гораздо лучше к повседневности применимы ветхозаветные заповеди, но...

Но создаётся впечатление, что Новый Завет нарочито и весьма искусственно притянут к Ветхому. Во-первых, Бог-Креатор, отчуждённый от собственной креации, мало сообразуется с идеей Бога-Отца, во-вторых, в иудейской ортодоксии не разработана структура небесной иерархии - в христианстве подобная структура изложена в смысле сугубо неоплатоническом. Аналогичное можно сказать и о никейской триаде - она вполне легитимна в стиле Прокла и Дамаскина, но ведёт к бесконечным "тринитарным спорам", когда речь заходит о библейском соответствии. "Сама по себе мысль, что у Бога есть какой-то сын, рождённый от смертной женщины и распятый на кресте, нелепа и обсуждению не подлежит", - писал Ханан бен Давид (VIII в.)¹⁹. Мы, понятно, не собираемся входить в лабиринт иудеохристианских оппозиций, а хотим лишь подчеркнуть несколько библейских моментов, акцентированных христианством.

Мы упоминали, что для иудеев грехопадение Адама и Евы считалось куда менее серьёзной катастрофой, чем, к примеру, ситуация перед потопом или гнев Божий после сотворения золотого тельца. Идея строгого единобожия требовала, прежде всего, послушания, соблюдения заповедей, подробно интерпретированных в Галахе. Иудаизм - религия, ставящая интересы коллектива выше личных. Это религия народа, не знающего сословных ступенек и признающего лидером только своего Творца. Поэтому иудеи не слишком озабочены личной судьбой в потустороннем мире, если таковой даже существует (что весьма спорно), поскольку, как сказал Маймонид, "... Разуму человеческому бесполезно рассеиваться в бездне этой проблемы"²⁰.

Христианство - иное дело. Христос пришел к людям вообще, следовательно, к любому человеку. Кроме своих божественных прерогатив, Он ещё и "новый Адам". Отсюда столь пристальное внимание к трагедии Адама и Евы и к виновнику трагедии - сатане. Христос - Спаситель, и данная функция не имеет ни малейшего отношения к мессии в иудейском понимании. Иудейский мессия призван утвердить избранный народ на должном центральном месте, привести к счастью и процветанию здесь, на земле, - задача мессии сугубо хилиастическая. Но Христос, хотя и призывает иной раз к имущественной усреднённости - что и получилось бы, коли богатые поделились с бедными, - вовсе не певец равнодольных благополучий. "Отдать" богатому надо прежде всего, чтобы стать субъектом свободным. Свободным для чего? И здесь начинается театр теней. Если иудаизм спокойно делится на внешнюю, обрядовую, популярную религию, сложную теологию и ещё более сложную мистическую сердцевину, то касательно христианства это сомнительно. Глобальные утверждения здесь приводят к странным несообразностям. Если Христос мученической смертью искупил грехи человеческие (считается, что впервые эту мысль высказал Сатурнин - гностик в третьем веке), то каких выводов надобно придерживаться? Феномен христианства вызывает десятки, сотни такого рода вопросов; наличие нескольких весьма враждебных друг другу конфессий и многочисленных ересей отнюдь не убеждает в их благополучном разрешении. Многое, очень многое склоняет к следующей идее: христианству нечего делать в этом сотворённом, замкнутом мире, где живут один раз, пытаясь максимально комфортно расположиться между двух "ничто", христианство - жестокий мистический путь, ведущий в трансцендентальный континуум. Что Христос путь, - это бесспорно, что Христос истина и жизнь - в этом убеждаются лишь инициатически немногие избранные, в том числе и Якоб Бёме: "Крест с пригвождённым, умирающим человеком есть символ инициации, регенерации. Это напоминает верному последователю Христа, что ему надо пройти мистическую смерть и родиться в духе, прежде чем почувствовать славу вечной жизни. Крест представляет земную жизнь, терновый венец - страдания души в материальном теле, но также и торжество духа над материальной тьмой. Обнажённость тела на кресте означает, что неофит должен освободиться от страстей земных. Пригвождённость - отказ от самостоятельной воли или умственного упрямства и капитуляция перед властью божественной. Над головой написаны буквы: I.N.R.J. - их следует читать приблизительно так: In Nobis Regnat Jesus (В нашей глубине царит Иисус). Но подлинное значение этой надписи известно лишь тем, кто действительно умер для мира желаний и поднялся над искушениями персонального бытия, иными словами, тем, кто ожил во Христе и кому Царство Иисусово озарилось лучами сердца Божьего"²¹.

Упомянутую "надпись" можно читать десятком способов, и подлинное значение известно лишь посвящённым. Это не "христианский эзотеризм", ибо христианство насквозь эзотерично. Меандров и тупиков здесь более чем достаточно. Допустим, "отец небесный" и есть - Творец. Что из этого следует? Христос отрицает сотворённый мир и освящённое Творцом трудолюбие, обращаясь, в основном, к детям, нищим, грешникам, то есть к людям, которые не успели приобщиться "страстям земным" или не преуспели в оных. Христос призывает любить ближнего, но на вопрос, кого считать таковым, отвечает притчей о путнике, ограбленном разбойниками. Ограбленном, следовательно, нищем. Христос говорит о Царствии Небесном, но что это? Трансцендентные обиталища ангелических иерархий, скорей всего, то самое место, где началось падение Адама в сотворённый мир материализации и раздвоения, согласно мысли Бёме. Значит ли это, что Бёме отрицает "сотворённость небес"? Позиция Бёме, равно как и многих еврейских и христианских мистиков, достаточно сложна. Не отрицая, вслед за Парацельсом, эманацию живого света (lumen natura) от Творца, Бёме предполагает автономные, качественно бесконечные миры, порождаемые жизнью такого света, и вояж "освобождённого тела души" (oxeмa) в такие миры. Так. Но "душа", децентрализованная, рассеянная множеством параметров, должна ещё обрести подобное "тело", то есть сокрытое семя (semina) должно найти подходящую "землю" (materia prima anima). Майстер Экхарт следующим образом толкует христианское положение о "нищете": "Пока материя имеет в себе нечто от себя, например, актуальность своеобразия ранних форм, она не представляет ещё чистой потенции (pura potentia) и не может воспринять эссенциальную форму"²². Что это за форма? Скрытая в сердце, в центре материи, неизвестная substantialis forma latens - субстанциальная форма. В интерпретации Бёме это вечная ангелическая суть, остающаяся в человеке, несмотря на деградацию Адама. Но эта forma latens, эта искра Духа, стремясь в своё небесное отечество, постоянно возбуждает беспокойство, вносит смуту в человеческую композицию, кое-как устроенную тем или иным эпохальным распорядком. Если композиция сия не организуется силами внутреннего центра, если её конструируют культурно-экономический уровень эпохи, мнения, моды, обычаи, нравы, система поощрений и наказаний и т.п., то она либо структурно меняется в зависимости от внешних перемен, либо распадается в психо-соматическом хаосе. Эта психо-соматика, согласно Парацельсу, состоит из восьми элементов: четырёх психических (patres) и четырёх материальных (matrices). Их сложный и непредсказуемый динамизм ориентирован двояко: воспитание, стандарт, репрессии, распорядок; религиозная инициация. В первом случае человек - одна из материальных частиц коллектива и к нему относятся, так сказать, агрикультурно - "землю" надо освободить от сорняков, удобрить, выровнять, посеять семена полезных добродетелей и специальностей. Даже в эпоху сословий ещё интересовались качеством этой земли (то есть, какого роду-племени человек). Религия здесь сводится к религиозной истории и моральной догматике.

Эта "обработанная" земля и "культивированная" материя не даёт ни малейшей возможности нормальной активизации substantialis forma latens - скрытой субстанциальной формы. Эта "искра Духа", "загадочная форма" дезориентирует "человека материального" и, несмотря на скепсис сознания, отравляет душу ядовитыми романтическими грезами. Сказать "да" этой форме и способствовать её развитию - значит сказать "да" абсолютному риску. Первые шаги ясны - они указуют путь к целенаправленной духовно-материальной "нищете", освобождению от "актуальности ранних форм". Допустим. Но что делать дальше, каковы гарантии²³? Скрытая субстанциальная форма не имеет качеств. Известно, какое значение придаёт Бёме данному понятию. "Качество" у него - источник категорической проявленности, "качество" (Qualitat) происходит от Quelle (фонтан, источник), но также и от Quahl (мучение, страдание). Неудержимость "качества" сдерживается той или иной долей страдания - отсюда возможность манифестации вообще. Отсюда и положение Бёме о первичности утверждения и вторичности отрицания: "Возникает "нет", когда желание отступает и рассыпается в негативности. "Да" есть эманация вечной воли и основа вещей. Сначала "да", потом "нет", ибо "нет" возникает в рецепции и усвоении"²⁴. Такое "да" активно, поскольку рождается избытком спонтанного желания, такое "нет" реактивно²⁵. Откуда берётся это ничем не обусловленное "да"? Из скрытой субстанциальной формы, которая есть "безосновность" (Ungrund). К этой необусловленности, бескачественности, безосновности и апеллирует Христос, поскольку зародыш тайного огня может дать росток и раскрыться гипотетическим бутоном.