| "Эра прощаний" - статья Михаила Делягина |
[Aug. 1st, 2011|01:41 am] |
Михаил Делягин, директор Институту Проблем Глобализации, председатель
редакционного совета ресурса "ФОРУМ.МСК", председатель партии "Родина:
здравый смысл" и по совместительству  delyagin, написал статью, опубликованную в газете "Завтра", нарисовав в ней довольно апокалиптическую картину ближайшего будущего.
При этом местами автор демонстрирует довольно интересный лично для меня взгляд на протекаемые сейчас события.
В тексте позволил себе выделить некоторые моменты.
Эра прощаний
Мы
забыли, что живем в прекрасном, волшебном и удивительном мире. Для
восторга и удивления мы просто слишком привыкли к нему, и эта привычка —
главное, что мешает нам жить.
Человечество сейчас переживает глубочайшие изменения, подобных которым не было на всем протяжении письменной истории.
Жить в этих изменениях страшно, — но захватывающе интересно. Наше поколение умрет от чего угодно, но не от скуки.
ПРОЩАЙ, ПРИРОДА!
Прежде всего кардинально меняются отношения человечества с природой: мы вошли в сферу действия "закона сохранения рисков".
Это математически не доказанная, но явная эмпирическая закономерность: снижение
индивидуальных рисков значимого числа элементов системы не меняет
общего риска. Он "возгоняется" с индивидуального на общесистемный
уровень, на котором он может разрушить систему.
Мы
увидели это на рынке американских деривативов. Они были созданы не для
спекуляций, а для страхования рисков, — и риски покупателя первоклассной
корпоративной облигации стали на порядок ниже рисков
корпорации-эмитента. Сведение индивидуальных рисков почти к нулю загнало
общий риск на общесистемный уровень и обрушило систему.
Это же
происходит, например, в здравоохранении. Развитый мир уже несколько
поколений успешно лечит больных детей. Обреченные на раннюю смерть еще
три четверти века лет назад уже более двух поколений живут полноценную
долгую жизнь, — подрывая тем самым генотип своих обществ.
Сознательного
выхода из этой ловушки нет: мы — люди, и никогда не откажемся от
возможности лечить даже чужих детей. Но последствия этого непонятны и,
скорее всего, будут наступать стихийно, а значит — разрушительно.
Аналогичные процессы развиваются во многих других сферах.
Второе направление переформатирования отношений человека с природой — распространение технологий формирования сознания.
Мы
привыкли сводить глобализацию к упрощению коммуникаций, волшебным
образом не замечая, как обеспечившие его технологии изменили характер
всей человеческой деятельности: наиболее рентабельным из общедоступных
видов бизнеса стало прямое формирование сознания.
А "наиболее
рентабельный из общедоступных" видов бизнеса — значит наиболее массовый
вид деятельности. Мы идем к этому уже 20 лет, и идём быстро. Последствия
этой революции непонятны, а может быть, и непознаваемы. Ведь главным
объектом воздействия человечества становится сам инструмент его
познания, причём воздействие это хаотично.
Колоссально растут обратные связи — и, как выразился один богослов, "кажимости и мнимости победили в борьбе с данностями". В результате мир становится всё менее познаваемым.
Системы
управления не приспособлены к массовому применению технологий
формирования сознания, но вынуждены их применять как самый эффективный
инструмент и, все более напоминая обезьяну с гранатой, делают все более
серьезные ошибки. Их эффективность снижается, возникает перманентный
кризис управления.
Снижение познаваемости мира снижает значимость науки.
Пока человек менял мир, надо было знать о нем максимум, — чтобы не
зайти ненароком в какую-нибудь трансформаторную будку. Но теперь человек
меняет свое восприятие мира, а это дело намного более субъективное и
интуитивное, чем наука.
Результат — наука даже в наиболее развитых странах превращается в социальный уклад, а ее поддержка уже напоминает поддержку государством французских крестьян в 60-70-е годы, когда те поддерживались как культурный, а не коммерческий феномен, как часть национального образа жизни.
Исключений всё меньше.
Снижение
потребности в науке снижает потребность и в образовании. Еще недавно
оно было инструментом созидания наций и лишь потом подготовки
специалистов, — а сейчас оно по всему миру штампует "детей Фурсенко",
"квалифицированных потребителей", вырождаясь в инструмент социального
контроля, каким оно было до ХХ века.
ПРОЩАЙ, РАЗУМ!
Развитие
компьютеров скоро подарит нам полностью биологизированный интерфейс, и
мы сможем задавать ему вопросы так же легко, как и друг другу. Доступ к
компьютеру станет полностью равным и свободным, — и, поскольку компьютер
есть выражение формальной логики, мы станем равны по доступу к ней.
Пока
конкуренция между людьми и организациями основана именно на различиях в
способности к формальной логике. Когда компьютер сделает нас равными по
доступу к ней так же, как Интернет сделал равными по доступу к
недостоверной информации, конкуренция будет вытеснена во внелогические
формы мышления.
Таких форм две. Первая — творчество.
Человечество
пока не умеет воспитывать способности к творчеству так же массово, как
оно научилось воспитывать способности к логике. Просто не было
потребности, из-за чего вершиной в этой сфере так и остались достижения
экспериментальной советской педагогики 60-х-70-х годов.
Возможно,
через некоторое время эту проблему удастся решить, — но, пока этого не
произошло, конкуренция будет вестись на основе врожденных способностей к
творчеству.
Она будет менее социальной и более биологической,
чем сейчас: человек, родившийся без способностей, будет иметь меньше
возможностей. Каждая цивилизация будет по-своему преодолевать
обострившуюся трагедию столкновения бездарных детей элиты и талантливых
выходцев из социальных низов. Где-то неспособных будут выкидывать из
элиты, где-то наоборот — будут уничтожать таланты, чтобы они не мешали
своим ровесникам из элиты. Каждая цивилизация будет давать на этот вызов
свой ответ, — и разница между ними резко вырастет.
Оборотная
сторона способности к творчеству — психологическая неустойчивость. Чем
более творческим является человек, тем менее устойчив он психологически.
Граница между коллективом творцов и толпой шизофреников может оказаться
подвижной и условной.
Поэтому конкуренция на основе способности к
творчеству снизит эффективность управления. Килотонны литературы на эту
тему самим своим объёмом доказывают безуспешность попыток в этой сфере.
Но,
помимо творчества, есть и другая форма внелогического мышления —
мистика. Снижение познаваемости мира, ощущение беспомощности повышают ее
притягательность — и потребность в ней растет во всем мире.
Об
этом свидетельствует и динамика соответствующих запросов в Интернете, и
размножение всяческих сект. В США, например, более миллиона людей везде
ходят с рюкзачками. В отличие от наших бывших зэков, этот миллион
благополучных американцев в любой момент ждет не ареста, а Судного дня, —
и считает недопустимым предстать перед Господом без смены белья.
Военизированные
социальные ритуалы, которыми с 50-х годов насаждалась лояльность в ряде
корпораций, всё больше уступают место ритуалам мистическим.
Три
года назад наиболее передовое в социальном отношении общество мира — США
— возглавил первый после Гитлера политик мистического типа, который
говорил: "Я не знаю, как буду решать проблемы страны, но точно решу их".
Это мистика чистой воды: именно на ней строилась предвыборная кампания
Барака Обамы.
ПРОЩАЙ, ДЕМОКРАТИЯ!
В
индустриальных технологиях каждый человек был ценностью: из него можно
было выжать прибыль. Его нужно было отловить, обуздать, обучить,
поставить к станку — и сделать так, чтобы он был ещё и доволен. В
разъяснении последнего заключается одна из исторических заслуг нашей
цивилизации: она показала, что, если о работнике не заботиться, он
заберет завод себе и будет сам организовывать свою жизнь. Из понимания
этого выросло общество массового потребления и "благосостояние для
всех".
Но постиндустриальные технологии по сравнению с
индустриальными сверхпроизводительны. Пока это информационные
технологии, — а впереди ещё и биологические. Возможно, даже мы застанем
массовое биологическое преобразование человека, что непредсказуемо
изменит социальные отношения; — но пока мы
живем в мире информационных технологий. Даже они резко повышают
продуктивность производства и при имеющемся уровне потребления делают
огромные массы людей ненужными с точки зрения производства потребляемых
человечеством благ.
Эти "ненужные люди" — средний класс: он много потребляет и сравнительно мало производит.
В
рамках рыночной парадигмы развитые страны перешли на корпоративное
понимание эффективности: не для всего общества в целом, а лишь для
отдельно взятой, вырванной из страны корпорации. Средний
класс нужен лишь обществу в целом, но с точки зрения бухгалтерской
логики обособленной корпорации он бесполезен и подлежит социальной
утилизации — как основная часть населения России в парадигме "экономики
трубы". В этом отношении мы находимся в одной лодке с зажиточными американцами и даже европейцами.
Сейчас
развитый мир в интеллектуальном отношении стоит перед выбором, от
которого его бросает в дрожь. Кажется очевидным, что средний класс
должен жить, и жить хорошо, потому что его представители — люди, а
значит, нужно их беречь даже без эквивалентной отдачи. Увы: этот
естественный путь требует отказа от мысли о том, что человек живёт ради
прибыли, что для Запада идеологически невозможно.
Ведь
он по историческим меркам только что победил нас, думающих по-другому,
только что сделал эту победу и победившую коммерческую парадигму высшей
ценностью, — как можно отказаться от собственной победы?
Сама
мысль о таком отказе порождает пугающую неопределенность: а какими после
него будут мотивы массовой деятельности? Как и почему будет устроено
общество?
Да, советская цивилизация прошла по этому пути достаточно далеко, но при всех достижениях ее пример не вдохновляет: она погибла.
Всё
это отталкивает мир на проторенный путь реализации корпоративных
принципов эффективности: кто слишком много потребляет и слишком мало
производит, тот подлежит социальной утилизации.
Это именно средний класс развитых стран: нищие африканцы, медленно умирающие на 1-2 доллара в день, потребляют не так много.
И
мы видим идущее с середины 90-х годов обнищание американского среднего
класса, которое сейчас ускорилось за счет кризиса. Мы видим медленное,
но всё же идущее обнищание среднего класса и в благополучной Европе.
И мы видим вопросы.
Как
сделать так, чтобы социально утилизируемые оставались довольны и не
устраивали бунтов или хотя бы исходов, укрепляющих конкурентов?
Как помочь занимающимся утилизацией чувствовать себя честными и добрыми людьми, а не палачами?
Есть
и системные проблемы. Так, демократия, которая осуществляется от имени и
во имя среднего класса, без самого этого класса выродится в
информационную диктатуру "нового типа".
А ведь она и без того
переживает глубочайший кризис: упрощение коммуникаций превращает
стандартные демократические институты в их противоположность.
Смысл
формальной, западной демократии заключается в том, что обществом должна
управлять наиболее влиятельная в нем сила, — но не только маленькие, но
даже и крупные общества из-за упрощения коммуникаций часто оказываются в
ситуации, когда наиболее влиятельная в них сила оказывается для них
внешней. И строжайшее соблюдение всех демократических формальностей
отдает их под внешнее управление, разрушительное хотя бы из-за своей
безответственности.
Содержательный смысл демократии — обеспечение максимального учета управляющей системой интересов и, главное, мнений управляемых.
Но,
пытаясь технологиями формирования сознания чего-либо добиться от того
или иного общества, вы видите: эффективнее всего влиять не на все
общество, а на его элиту — на людей, участвующих в принятии и реализации
значимых решений или являющихся образцами для подражания.
Второй
тип столь же важен для управления, как и первый: притягательность и
понятность команды "делай, как я" непревзойденна, несмотря на все
достижения логики и высоты духа. Поэтому успешный клоун не менее важен
для управления, чем министр, — и последнему остается лишь
посочувствовать.
Как только становится ясным, что воздействие на
сознание элиты намного рентабельнее, чем воздействие на сознание
общества, — она оказывается под концентрированным и хаотическим ударным
воздействием технологий формирования сознания.
И ее сознание
трансформируется не просто быстрее — она начинает мыслить по-другому, не
так, как всё остальное общество. Результат — не просто непонимание, а
разрыв общественного сознания.
Если обычно информационный сигнал
проходит из социальных низов наверх к элите, и та реагирует на этот
сигнал, то сейчас этот сигнал не проходит вовсе, а если и проходит, то
воспринимается неадекватно. Это кризис управления — и, соответственно,
кризис традиционной, формальной демократии.
И вот, в условиях этого кризиса начинает размываться сам фундамент демократии, средний класс.
Это политическая сторона проблемы его утилизации, — но есть и экономическая сторона.
Если
исчезнет средний класс, вместе с ним исчезнет и ключевая часть
современного спроса. А рынок без спроса — это уже не рынок. Таким
образом, коммерческая парадигма отомрет в любом случае: не по-хорошему,
из-за сознательной попытки спасти средний класс, так по-плохому, из-за
его стихийного уничтожения.
ПРОЩАЙ, РЫНОК!
Как
будет устроен мир после демократии и рынка, — неясно, но всё больше
стратегических решений уже принимается на нерыночной основе.
Первый
пример — твердое стремление Евросоюза к 2020 году вырабатывать на
альтернативной основе 20% энергии. Ведь альтернативная энергетика в
основном дотируется. Да, солнечными батареями покрылся весь юг Европы, а
Германия преодолела чудовищные перекосы, когда благодаря субсидиям было
выгодно освещать солнечную батарею электрической лампочкой. Но всё
равно — альтернативная энергетика нерыночна.
Её смысл глубже:
вновь объединить Запад общим делом. Ведь после уничтожения советской
цивилизации перед ним встал вопрос: "Кто мы и зачем?" Если раньше Запад
объединял борцов "за прибыль и свободу против коммунизма" — то кто он
после выполнения этой миссии?
Попытки придумать новых
объединяющих врагов: нас, Китай, международный терроризм, — провалились.
В итоге придумали проблему глобального изменения климата.
И
разоблачение множества фальсификаций на эту тему не снижает градус
энтузиазма борцов, потому что реальность им не важна: нужно придумать
общее дело, которое вновь скрепит Запад, — и ради этого можно массово
распространять даже заведомо нерентабельные технологии.
Другой
пример — Китай: его руководство еще в начале 2000-х осознало, что при
быстром развитии ему не хватит воды, земли и энергии. Попытались
притормозить рост, но эта попытка провалилась, да еще и создав угрозу
нестабильности. И после проведения Олимпиады-2008 года Китай начал
массовую замену технологий новыми, экологическими, — что при китайской
структуре цен отнюдь не всегда рентабельно. Тем не менее, у них нет
другого выхода, кроме этой антирыночной деятельности.
Наконец,
элиты Польши и Прибалтики в свое время поставили задачу создать, по
сути, новые народы — и ради этого стали рвать беспримерно выгодные для
них экономические отношения с Россией. Стратегическая задача была для
них неизмеримо важнее любых коммерческих соображений.
Таким
образом, стратегические решения всё чаще принимаются на внерыночной
основе. Коммерческая парадигма потихоньку вытесняется и в итоге
перестанет быть ключевой.
Кризис среднего класса — частное
проявление всеобъемлющего перехода человечества в качественно новое, еще
непонятное нам состояние.
Все привычные социальные отношения, от
семьи до межгосударственной конкуренции, приспособлены к индустриальным
технологиям, — а мы уже 20 лет переходим к технологиям
постиндустриальным. И социальные отношения начинают перенастраиваться,
приспосабливаясь к новым технологиям. Это касается всего — в том числе и
экономики.
На поверхности глобальный кризис проявляется через
кризис глобальных монополий: сложился глобальный рынок, на нем
образовались монополии и, как и положено, начали загнивать, — но в
основе лежит качественно более глубокий процесс. Именно он, а не
судороги глобальных монополий, определит будущее. |
|
|
